– …вот они сошлись! Годфред Свирепый сражался как никогда, но волк бил лапами с силой великана, уворачивался от меча, будто наперёд знал, куда воин намеревается его направить, и не переставал рычать. Рык этот проникал в самую душу Годфреда и заставлял делать ошибку за ошибкой. И вот настал самый страшный момент. Блестевшие в темноте подобно алмазам белоснежные клыки добрались до горла несчастного воина. Они вспороли кольчужную бармицу так легко, словно это были протухшие тряпки, и последний крик Свирепого Годфреда умер, не успев родиться. А следом отдал душу и он сам. Большой как северный медведь и красивый как осенние фиорды зверь долго терзал мёртвое тело, а наутро принял человечий облик и явился к жене Годфреда так же как приходил до того, как хирд вернулся раньше времени из похода. То есть с лицом её покойного мужа. И бедная женщина до самой смерти не заметила подмены, и был бы у неё в братьях проницательный Олаф из племени русов – даже он бы ничего не заподозрил.
Скальд замолк. Хольмгангер едва сдержал облегчённый вздох, а жаждавший мести юноша словно застыл. Душой он был в легенде. Эх, попадись ему этот оборотень! Уж он бы не дал зверю спуску!..
В отличие от бравады тёзки викинга, у которого вервольф из легенды увёл жену, мысли и чувства юного ярла были совершенно искренни.
– Ну, всё! Хватит уже историй на сегодня! Клянусь Тором, Скульдольф, ты самый неинтересный скальд из тех, кого я знал! Асы и ваны! Неужели в твоей голове нет саг о славных набегах или песен о деяниях богов? Почему тебе надо каждый вечер тянуть одну и ту же сказку о волках, которые умеют становиться людьми? Каждый день мы идём по следам оборотня, каждую ночь спим вполглаза, ожидая его нападения, имею я право хотя бы вечером думать о других вещах?!
– Молчи, Годфред! – Слова хольмгангера настолько разозлили Гогри, что тот вскочил на ноги. – Как ты не понимаешь, что скальд рассказывает эти истории не просто так?! Чем больше знаешь о своих врагах, тем легче с ними бороться, и я, например, из этих сказок у костра узнал об оборотнях больше, чем за всю жизнь!
– Ты живёшь по-настоящему, жизнью отважного морского разбойника, всего два года, и немудрено, что так мало знаешь о злых созданиях настоящей родины. А я живу на суровом Севере с рождения и потому ничего нового от старика Скульдольфа не узнал. Наш собрат по охоте просто больше ничего не знает, кроме страшных сказок. Но я – не благодарный на жуткие истории подросток, а взрослый, успевший повидать жизнь воин. Чтобы я удостоил певца похвалы, прости мою прямоту, Скульдольф Повар, мне нужно услышать что-то по-настоящему интересное!
Годфред достал из мешка звериные шкуры и стал стелить себе лежанку. Он больше не считал нужным продолжать разговор, но Гогри полагал, что поговорить ещё есть о чём. Поединщик нарочно или непреднамеренно, но сделал обидный намёк и на юный возраст, и на то, что кое-кто лишь недавно стал викингом. Юноша, так и не избавившийся от прозвища Иноземец, не намеревался оставлять эти слова без ответа.
– Хорошо, пусть его истории кому-то неинтересны и не открывают ничего нового! Но у них есть и другая цель. Волк-оборотень в жизни гораздо страшнее, чем в любой самой жуткой легенде. Если ты боишься вервольфов, то лучше понять это заранее и отказаться от страшной погони, чем тогда, когда в темноте блеснут алмазами белоснежные клыки и отказываться будет поздно!
– Боги Асгарда! Ты кого назвал трусом?! – Годфред Боец отбросил шкуры и взялся за секиру. – Может быть, меня? То, что ты ярл, а я простой бродячий поединщик, не даёт тебе право распускать язык! Да будь ты сам Один, Годфред Боец не из тех воинов, что прощают обиды. Ещё один такой намёк, и.
– Хольмганг? – глаза юного ярла стали похожи на глаза кошки, изготовившейся к прыжку. – Трижды подумай, прежде чем затевать поединок чести посреди этого леса. Я не так много лет живу настоящей жизнью, как ты называешь жизнь викинга, но уже хорошо знаю, что на поединках чести дерутся лишь равным оружием. Бросишь вызов – выбор принадлежит мне, и я бы рад выбрать обоюдоострую секиру, да второй такой в нашем маленьком отряде нет. Так что придётся биться на мечах.
Годфред не сказал ни слова в ответ, но и секиры не бросил. Боязнь показать себя трусом боролась в его душе со страхом биться на незнакомом оружии, да ещё с ярлом чужого племени.
Олаф-рус встал, чтобы вмешаться, но его опередил старик, из-за которого и вышла ссора:
