— Князь, — сказал Хелье. — Выйди туда, к ним, скажи им, что если кто еще раз стукнет, то сварят его в кипятке. Задержись там немного, мы тут не скоро справимся. Возвращайся, но не сразу. Придумай, что ли, имя первенцу.
Князь замер в нерешительности.
— Делай, как он говорит, — сказала Ингегерд. — Я ему верю.
Ярослав кивнул, пошел к двери, еще раз обернулся, и вышел.
— Нож его расстроил, — заметил Хелье. — Давай второй рукав. Так.
Он разрезал на ней второй рукав, и теперь она лежала совсем голая. Все, что было в ней величественного, куда-то исчезло. Ингегерд как Ингегерд, такая же тощая, как всегда, только очень увеличились груди и живот торчит. Подростковое тело. Впрочем, бедра расширились. Слегка. Пятки торчат. Руки худенькие, шея тощая, цыплячья. Глазищами смотрит своими дикими.
— Не бойся, — сказал он.
— Я стараюсь, — ответила она — совершенно прежняя Ингегерд.
— Ну, давай, стало быть, дышать. Вдох, выдох. Глубже. Еще глубже. Теперь тужься.
— Я не могу.
— Это обычное дело, дура. Сейчас из тебя польется все подряд, и это обычное дело. Сейчас главное — ты и то, что в тебе там зародилось, а все остальное глупости.
Он встал на колени на ложе, пригнулся, раздвинул ей ноги чуть шире, и велел:
— Тужься. И дыши. Ну же.
— Ай! — вскрикнула Ингегерд.
— Не кричи, а дыши.
— Больно!
— Знаю, но ты терпи.
— Очень больно. Хелье, милый, это страшно очень.
— Совсем не страшно. Очень больно, но от этой боли ты не умрешь. Обещаю. Дыши. Так. Тужься. Нажимай. Сильнее. Еще.
Схватки участились, и Ингегерд слегка попривыкла и больше не вскрикивала.
За дверью Ярослав, прихрамывая, метался перед стоящими и глядящими на него.
— Имя! — сказал он. — Надо дать ребенку имя. Моему ребенку нужно имя. Ну, что ж. Сделаем так. Нарушим традицию, сделаем новую.
— Князь, — заметил Гостемил. — Ты не переживай так.
— Да уж, — поддержал его Жискар. — Ты успокойся.
— Да ну вас! Новая традиция будет. Не будем больше давать старые имена, а потом крестить под другим именем. А то получается ни то, ни се. Дадим ему сразу библейское имя. А?
— Не думаю, что народу это понравится, — возразил Гостемил. — Это постепенно надо приучать.
— А мне-то что, понравится ему или нет. Привыкнут! Итак… Библейское имя первенцу. Адам. Нет, глупо. Иеремия. Авраам. Нет. Как звали евангелиста, который… хмм…
— Маркус, — предположил Жискар.
— Нет, другого.
— Лукас.
— А как это по-славянски?
— Лука, — сказал Гостемил.
— Лука? Ничего, звучит хорошо. Почти славянское имя. А еще есть тут такой Лука Жидята, умный парень, из славян самый лучший богослов, пожалуй, хоть и молод очень. Нет, все равно не нравится. — Он хмуро посмотрел на Гостемила. — Хелье говорит, что ты Марьюшку просто охранял, к делам ее отношения не имеешь.
— Ну раз Хелье говорит, так надо верить, — заметил Гостемил.
— Ладно, ладно, не язви, Гостемил, не до того. Тебе какое имя в крещении дали?
— Илья.
— Илья? Илья… Нет, тоже не годится. Некрасивое.
— Почему же это? — возмутился Гостемил. — Хорошее имя. Илья-пророк такой был.
— Я тоже Библию читал, — отрезал князь. — А имя некрасивое. Так. Э! А как же по-славянски Предтечу зовут?
— Предтечу? — переспросил Гостемил.
— Иоаннес Бапто… Креститель! Ну же. Ну?
— Иоанн, наверное, — предположил Гостемил.
— Точно, Иоанн. Вот! Вот оно. Хорошее имя. Так и назовем. Что там Хелье делает!
Ярослав метнулся к окну, потом обратно к двери, и у него заныло, засаднило, и заболело колено. Он сжал зубы. Жискар и Гостемил увидели, что он бледнеет, и оба подались к нему.
— Ничего, ничего, — сказал князь, согнувшись и держась за колено. — Сейчас, сейчас. А, хорла, ну и болит же! Отойдите от двери. Отойдите.
Они расступились.
— Ежели кто подойдет и хоть раз в дверь попытается стукнуть, — сказал Ярослав, — рубите его и выбрасывайте вон в то окно. Чтобы никакого шума. Пожалуйста. И вы сами стойте…
— То лекарь был, — объяснил Жискар.
— Молчи!
Ярослав толкнул дверь, впрыгнул на одной ноге в спальню, и…
— Тише там! — крикнул Хелье от ложа.
Ярослав осторожно прикрыл дверь и, морщась от боли, прохромал к ложу.
— Как ты там? — спросил он, наткнулся на сверд Хелье, лежащий на полу, поскользнулся, припал на руку. Лицо его полиловело, но он не издал ни звука.
— Жми, Ингегерд, жми! — сказал Хелье твердо. — Давай же, дура, вот же… вот же… вот оно. Князь, не опрокинь там бочонки. Давай… есть! Еще жми!
Показалась голова. Князь смотрел на происходящее, забыв о боли.
— Все идет прекрасно! Жми давай! — командовал Хелье. — Еще, еще! Молодец! Еще… листья шуршащие…
Князь следил, как Хелье что-то потянул, как-то изловчился, стоя на коленях перед расставившей ноги Ингегерд, наклонился на бок, неестественно выгнул плечи, и вдруг плавно распрямился, держа в руках что-то очень маленькое и красное. Еще изловчившись, одной рукой он вынул из сапога нож, сморщился, закусил губу, задышал звучно носом, и перерезал пуповину. Бросив нож на пол, он перевернул существо в руках, примерился, и шлепнул слегка розовую мякоть двумя пальцами. И еще раз. Мякоть вдруг издала какое-то совсем тоненькое верещание. И зашлась плачем. Славянским.
