— Конечно не допустит. Как, например, неделю назад он не допустил, чтобы я его оскорблял. Не допущу, говорит.
— Вот видишь!
— И заплатил все до последней сапы, предупреждая оскорбления. Четыреста восемьдесят гривен. Из них пятьдесят — серебром, новой чеканки, с портретом князя нашего.
— Он… заплатил?
— Да.
— Он был должен?
— Он сказал, что в этом году у него на полях ничего не выросло, а в лесах ничего не водится. Как и в озере. И нужно восстанавливать хозяйство.
— И что же?
— Я послал человека посмотреть, и, может быть, помочь советом. Сделать так, чтобы росло и водилось. Человек обнаружил, что добрый Парш ошибся. И растет, и водится, и дань собирается исправно. У Парша было всего лишь предубеждение противу уплаты князю княжеской доли. Но оно быстро прошло, это предубеждение. Три дня, Нещук.
В глубокой задумчивости Нещук вернулся домой. Денег, какие требовал Яван, дома не было. Времени, чтобы послать людей собрать со смердов дань, тоже. Следовало одалживать, возможно под большой надстрой.
— Кедр! — крикнул Нещук.
Опрятный холоп, служивший в доме экономом, вошел и поклонился.
— Сестренка твоя хочет тебя видеть, болярин, — сказал он.
— Какая сестренка?
— Известно какая. Какая в отъезде была. А нынче вернулась.
— А, да? Ну, леший с ней. Не до нее сейчас. Беги к Вострухину Мельнику, проси у него двести гривен. Под любой надстрой. Потом к Бескану, проси триста. И для ровного счета к Бажену, у него возьмешь еще двести.
— Бажен в отъезде.
— Да? Ах ты, хорла, как некстати. Проси у Бескана пятьсот. Может, у сестры деньги есть? Муж ее… Впрочем, ладно. Беги к Бескану, а сестру пригласи сюда. Вот, пожалуйста, съездил князь наш замечательный к ковшам, научили его ковши, как людей приличных обирать.
Кедр поклонился и вышел. Через некоторое время в гридницу вошла сестра Нещука, именем Любава. Одета она была так, что Нещук поднял удивленно брови, несмотря на то, что отличался хорошими манерами и не обычно не допускал чрезмерно выразительной мимики. Вся одежда на сестре была с чужого плеча — и рубаха, и понева, и… Волосы странно как-то уложены. Э, да она ж в лаптях! Ну и ну.
— С возвращением, сестренка, — сказал Нещук.
— Здравствуй, брат. Ты не возражаешь, я присяду? Очень устала.
— Садись, обязательно садись, — сказал Нещук. — Что нового? Как путешествовали?
— Муж мой погиб, — сказала она.
— Вот как!… Мир его праху. А что случилось?
— Я не хочу сейчас об этом говорить, брат мой.
Как-то даже неудобно заводить разговор о деньгах, подумал Нещук. Что же делать? Судя по виду, у нее нет ничего. Муж погиб, надо же. Канул в Лету, и, видимо, вместе с деньгами.
— Устала я, Нещук, устала. Вернулась я вчера, а сегодня меня выгнали из дома.
— Как! — сказал Нещук. — Какого дома? Твоего собственного?
— Да.
— Кто?
— Новые жильцы. Просто выставили за дверь. И вот, видишь ли, я здесь вся, в чем есть.
— Это невежливо!
— Да.
— Это просто свинство. Как! Хозяйку дома! До чего мы погрязли в варварстве! Нет, все-таки Новгород — слишком северный город. Никогда здесь не будет ни хороших манер, ни порядочных отношений между людьми. Какие-то разбогатевшие смерды, небось?
— Возможно. Они мне не сказали, кто они.
— Я этого так не оставлю. Я пойду к князю, сестра! Нет уж, это им придется забыть. Распустились!
— Нещук, брат мой, — сказала Любава. — Мне неудобно тебя об этом просить, но мне нужны деньги.
— Да, я понимаю, — ответил он, умеряя пыл. — Да, сестренка. Ты подожди немного только. Недели через две я смогу тебе дать денег. Не много, но смогу.
— Мне нужно сейчас.
— Сейчас? Очень жаль. Очень, очень. Сейчас — такое положение, сестра… тут ко мне давеча приходили двое… Любо-дорого… видела бы ты… водили меня в детинец. Три дня сроку дали собрать нужную сумму, а иначе плохо будет. Эх! Приехала бы ты на неделю раньше.
— Тогда, если ты не можешь дать мне денег…
— И хотел бы, сестра. Ты знаешь, семейные связи в нашем роду крепки, на них все и держится. Но не могу я сейчас.
— Тогда позволь мне у тебя немного пожить. совсем недолго. Мне некуда больше пойти.
