— Вон в там, в там грядите, — показал дьякон перстом. — Вон в там комната.
Полуподвальное помещение, вроде подсобного, метлы, тряпки какие-то, все старое. Рябинный Храм, содержащийся в основном на деньги Краенной Церкви, средства имел скудные.
Любава и Белянка обменялись комментариями шепотом. Похоже, Белянке приключение начинало нравится, несмотря на испуг.
— И вот что, дьякон, — сказал Хелье тихо. — Если кто будет спрашивать — ты ничего не знаешь и никого не видел. Да?
— Да, так, — уныло откликнулся дьякон. — А еда как? Еда для им?
— Заглянешь к полудню, поделишься чем-нибудь с твоего стола. Но так, чтобы дьяконица не видела, и чтобы никто вообще не видел. Только до вечера, Анатолий. Пожалуйста. А днем никуда не ходи.
— Проповедь читать намерение.
— Нет уж, пожалуйста, пусть кто-нибудь другой прочтет.
— Нет другой.
— Есть другой. Слушай, их ведь правда убьют, если обнаружат, и ты будешь виноват.
— Ты не любить меня, — с уверенностью сказал Анатолий.
— Дьякон, — Любава положила руку на плечо Анатолия. — Посмотри на меня.
Он посмотрел уныло.
— Мы ни в чем не виноваты. Но нас хотят убить. Неужто не приютишь ты нас? Ведь ты христианин.
— Христианин, — согласился дьякон мрачно.
— Годрика я вам оставлю, — сказал Хелье.
— Это зачем еще? — возмутился Годрик.
— Тише. На всякий случай.
— Я не желаю!
— Это все равно. Нож у тебя с собой. Сверд не дать ли мой тебе?
— Нет, я сверды не люблю, — недовольно и деловито сказал Годрик.
— Вот и славно. А то я без сверда себя на улицах города этого голым чувствую. К вечеру я приду. В крайнем случае к завтрашнему. Опусти все засовы и никому не открывай. Начнут ломиться — действуй по обстоятельствам. Но не думаю, что начнут. Анатолий — человек верный.
Анатолий, уловивший смысл слов несмотря на скороговорку, покачал неодобрительно головой. Годрик пробурчал что-то, тоже неодобрительное.
— Все, — сказал Хелье. — Я пошел. Любава…
Любава обняла его и поцеловала в щеку. Видя это, Белянка тоже обняла Хелье и тоже поцеловала в щеку. Хелье, подумав, обнял Годрика и поцеловал его в щеку.
— Э, — сказал Годрик.
Хелье кивнул Анатолию и быстро вышел.
Анатолий некоторое время созерцал компанию. Целовать его в щеку никто не собирался.
— Ладно, — сказал он. — Вон угол. Кадка. Полдень принесёт еда.
Годрик посмотрел по сторонам, выбрал себе ховлебенк, и сел на него.
— Что он сказал? — спросила Белянка у Любавы.
— Кто?
— Ну он вот. Дьякон, — она показала глазами на Анатолия.
— Велел, чтобы на пол не гадили, есть кадка, — сообщил Годрик с ховлебенка.
— Запереть дверь, — объяснил Анатолий, уходя и унося свечу.
Рискуя быть увиденным, Хелье все же доехал, щелкая вожжами, до дома тетки Погоды и разбудил ее стуком.
— Ну, что тебе? — спросила сонная тетка Погода.
— Давал я тебе два свитка на хранение давеча. Они мне нужны.
Она вынесла ему свитки, завернутые в шелковый лоскут, и получила за труды полгривны.
Повозку Хелье подогнал к стене рыбацкого домика. Корова сонно подняла голову и смотрела, хлопая ресницами в рассветном солнце, как он распрягает лошадь. Осталось завести свиней или овец, и будет хозяйство, подумал Хелье.
На крыльце сидел угрюмый Дир, почти не обрадовавшийся возвращению друга.
— Не спится, — объяснил он, жуя травинку. — Где Годрик?
— Я велел ему закончить кое-что. К вечеру будет.
Дир пожал плечами. Хелье присел рядом.
— Минерва там?
— Да, как ты просил. Оба пытались уйти. И она, и Ротко. Ротко вспомнил, что забыл посмотреть на насущные контрибуции какой-то греческой церквы на отшибе, она нынче строится, и ему непременно нужно знать, как они выглядят.
— Насущные… как?
— Контрибуции.
— Не понимаю.
— Я тоже. А дура мелкая просто хотела сбежать с деньгами, которые ты ей дал. Не надо было сразу все давать. И вообще не надо было давать столько. Дал бы сапы три-четыре. Восемь гривен — на восемь гривен иной плотник или смолильщик, обремененный семьей, два года может прожить.
— Это кто тебе такое сказал?
— Ротко.
— А Ротко заодно не сказал тебе, что в Риме на одного мужчину приходится восемь женщин?
— Ну да?
— Именно так и есть.
Дир подумал.
— Наверное, это страшно неудобно, — сказал он.
— Почему же?
— Допустим, вышла женщина замуж.
— Так.
— Любит мужа.
— Ну и?
— Она же все время будет бояться, что он ее бросит и уйдет к другой. Дрожать будет.
— И что же в этом плохого?
— Подозревать будет. Станет сварливой и скучной.
— Может ты и прав, — сказал Хелье. — Не знаю.
Он придвинулся поближе к Диру, положил ему голову на плечо и зевнул.
— Я немного подремлю, — объяснил он. — Ложиться сейчас спать глупо, только хуже будет.
