«Дойду до вершины вон того холма, где скрывается дорога, — решает он, — оттуда, может, и лагерь виден». Он идет по обочине мимо убранных стернистых полей, мимо низкорослых, корявых и жухлых урюковых деревьев и думает об Инне, об осени, о том, как он поедет отсюда на машине. Машина будет нестись по дороге, по этой широкой наезженной полосе, легшей на холмах, ровной и гладкой в сухую погоду, а вокруг будут голые поля, и будет ветер и вверху холодное голубое небо, холодное, чистое и прозрачное, а потом вагон, пыльное стекло и северные леса, погруженные в сырой, холодный туман.
И опять неожиданно, как тогда, на стоянке поезда, перед задумавшимся Борисом открывается простор. Так же, как тогда, от его ног далеко и плавно спускается склон холма и незаметно переходит в следующий холм. Только теперь вниз, прямая и широкая, сбегает дорога. Она прорезает склон посередине и так же легко и стремительно взбегает, сужаясь, на следующий холм и пропадает за ним. Низкое солнце светит длинными слепящими лучами, и смотреть на гребень того холма трудно.
Проходит полчаса, солнце скользит все ниже и ниже. Вверху на дороге что-то появляется. Кренясь и юля, из-за холма медленно выдвигается машина. Вот сверкнуло ветровое стекло, а потом и вся она с колесами, кабиной и фургоном появляется на гребне и некоторое время маячит черным в лучах солнца. Потом начинает медленно спускаться, и чем круче вниз сбегает дорога, тем непривычнее и смешнее смотреть сверху на машину, ползущую по дыбом стоящей дороге, на ее шатающийся фургон, на кабину и капот. Вот она уже пробежала лощину и с разгона карабкается на этот холм. Долго и упорно взвывая двигателем, приостанавливаясь и снова двигаясь, машина карабкается вверх. Шофер и пассажир в кабине с интересом посматривают на Бориса, на его этюдник. Урчит мотор, звякают, хлеща по грязи, цепи. В кузове машины трясутся женщины с пустыми корзинами. Они тоже разглядывают Бориса. Но Борис уже отвернулся от проезжающей машины, он опять напряженно следит за гребнем того холма. Не появится ли еще машина, их машина? Нужно возвращаться в лагерь, а они все не едут. Но сквозь эти мысли в его голове всплывают другие — те, что теперь волнуют его и во сне. Он думает о стране, которую скоро покинет, о том, что он не забудет ее, ее холмы и жаркое солнце, ее ночи, ее песни.
Он напишет эти холмы. У него еще не получается так, как он хочет, но рано или поздно он обязательно напишет свое небо и холмы. Время поможет ему. Должно помочь.
На нашей лестнице живет пес. Два года назад обстоятельства моей жизни сложились так, что летнюю пору мне привелось прожить на берегу большого северного озера, в тесном общении, — в одной комнате, вернее в классе сельской школы, — с этим псом и его хозяевами.
По разговор не об озере, не о хозяевах пса, а о самом псе.
Мне и раньше, конечно, часто доводилось читать о собаках, доводилось встречаться с ними на более или менее продолжительное время, — я говорю не о случайных уличных встречах, а о более серьезных, когда моя и собачьи судьбы так или иначе переплетались. В детстве, например, у нас жил несколько месяцев щенок овчарки, но вскоре был отдан кому-то, — к сожалению, в детстве в нашей семье животные на сколько-нибудь долгий период не приживались. Или вот — опять же несколько лет назад — у меня сложились было великолепные отношения с огромной, породистой овчаркой, по кличке Верный, но вскоре же Верный издох, — судя по всему, его отравили злые люди. (Было очень жаль эту собаку и ее хозяев, особенно потому, что характер Верного точно соответствовал его имени.)
