— Ты ведь не хотел бы обсуждать с Милославой Арди похищение её детей, не так ли, Доминик? Вот и я не хотел. Мальчик это прекрасно понимал и выжал меня, как мокрую тряпку. Очень, очень перспективный юноша. В другой ситуации я бы пообщался с ним с удовольствием, но в данном случае удовольствия было мало. Я полагаю, ты понимаешь, мальчик мой, что я немного недоволен?
— Ваше святейшество! — воскликнул Верде. — Позвольте мне искупить свою вину!
— Что ж, у тебя будет такая возможность, — согласился папа. — Я направляю тебя своим представителем в Дерптское епископство. У меня появилось подозрение, что фон Херварт как-то слишком уж подружился со Скорцезе. Присмотри за ним. А заодно пригляди и за этим бойким юношей.
Аббат Верде помрачнел. Ссылка к каким-то дикарям на дальние задворки империи ясно говорила о том, что папа в самом деле очень недоволен, и придётся изрядно потрудиться для того, чтобы вернуться обратно в цивилизацию.
На следующий день Джованни и Фабио появились у нас как ни в чём не бывало. Предъявлять претензии Фабио я не стал — с тем же успехом можно было делать выговор табуретке, а вот что касается Джованни, то я не стал отказывать себе в удовольствии высказаться:
— О, Джованни, Фабио, какая неожиданная встреча! — приветливо сказал я. — Не думал, что увижу вас снова. Вы так решительно и быстро исчезли.
Переводчик закатил глаза, прижал руку к сердцу и выдал удивительную историю. В ней враги затащили его вместе с Фабио в узкий переулок, но они с Фабио дрались как львы и сразили полдюжины, нет, целую дюжину бандитов, и когда наконец враги были повержены, они с Фабио, изнемогая от ран, кинулись обратно, чтобы защитить нас, но увы! — нас там уже не было. И тогда они из последних сил доползли до канцелярии папы (в этом месте история показалась мне чем-то знакомой… ну конечно! — я тут же вспомнил «Повесть о настоящем человеке») и направили храбрых гвардейцев на наши поиски. Рассказ был расцвечен живописными подробностями, причём Джованни не забывал регулярно взывать к Деве Марии с просьбой засвидетельствовать то, что он говорит чистейшую правду, скажи ведь, Фабио? Фабио меланхолично смотрел вдаль и не реагировал. Я получил истинное удовольствие, слушая это эпическое повествование.
— Великолепная история, Джованни, — сказал я, испытывая некоторое разочарование оттого, что она так быстро закончилась. — У вас присутствует несомненный талант рассказчика. Однако советую вам как можно скорее исповедаться — хотя ложь и не входит в список смертных грехов, она, безусловно, грехом является.
— Я исповедуюсь каждую неделю, — растерянно сказал Джованни.
— В высшей степени похвально, — одобрил я. — Вижу истинного христианина: солгал и тут же исповедался. Как там сказано в Евангелии от Луки? «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». Верной дорогой идёте, Джованни! Прямо в рай.
Тот молчал, пытаясь сообразить, упрекнули его или похвалили.
— Но знаете, что я вам скажу, — продолжал я, — мы, пожалуй, в обозримом будущем обойдёмся без прогулок по Риму. Стало быть, в ваших услугах мы не нуждаемся, так что вы можете быть свободны. Прощайте, Джованни, Фабио, желаю вам всяческих успехов, и не забывайте вовремя исповедоваться.
— И что, ты так папе всё и простил? — недовольным голосом спросила Ленка.
— Да, всё простил, — ответил я, пожав плечами. — А ты что, повоевать хотела? Так у нас такой возможности нет, мы с папой немного в разных категориях находимся. С папой даже наш князь вряд ли может на равных разговаривать. А мы в лучшем случае приложение к маме, так что не стоит преувеличивать собственную значимость.
— Всё равно, как-то очень легко ты им это с рук спустил.
— Насчёт «легко» можно поспорить, ваша милость баронесса фон Раппин, — заметил я.
Ленка смешно сморщила носик.
— Вообще-то, я и до этого была не бродяжкой, — упрямо возразила она. — Зачем нам несколько деревушек в какой-то ливонской дыре?
— Я согласен, что это баронство, скорее всего, нищая дыра, но дело в том, что в Европе наше дворянство признаю́т со скрипом, — вздохнул я. И в самом деле, в плане снобизма и самолюбования здешние европейцы ничуть не уступали своим сородичам из моего старого мира. — Если у тебя нет титула и феода, то ты в лучшем случае шевалье.
— И какая нам разница, что они там признаю́т или не признаю́т?
— В целом нас это, конечно, не волнует, но всё же есть некоторые нюансы. Вот к примеру, вскоре должны проявиться наши лотарингские родственники. Есть большая разница, буду ли я говорить с ними как владетельный барон, или как безземельный шевалье.
— А они нам нужны? — скептически спросила Ленка.
— Конечно, нужны, — хмыкнул я. — Я не собираюсь разбрасываться родственниками. Сила семьи во многом определяется тем, кто за ней стоит, и что ни говори, а родственники — это самая надёжная опора. По крайней мере, в сравнении с другими вариантами. Да и вообще, хорошие связи в империи нам совсем не повредят.
