Отдаленные от мира какой-то своей печалью, взирали они с икон.
Никанор сказал дочери:
— Кто ж на путях рот разевает? А еще в школе училась, грамотная, называется… Тетеря!
К столу подсел Кирьян.
Гордеевна подметила, как осунулся сын за ночку, даже бледность какая-то в щеках, будто что из души сушило его.
На столе поджаристые пышки, плавится на них масло. Сметана в чашке. Картошка печеная обсыпана мелко нарезанным луком. На полу у печи — самовар с поставленным на конфорку чайником в розовеньких цветочках…
— Вот и дома. Быстро это вы. А мы тут с матерью сенца подкосили. Завтра подкосим, да и возить надо, — сказал Никанор сыну.
— Завтра я с бригадой косить назначен.
Не раздумывая, Никанор сказал:
— Надо, так надо. И не возражай. Для себя управимся как-нибудь.
Кирьян разорвал пышку, обмакнул половинку в сметану.
— Слышал я, объездчик в лесничестве нужен.
— Нужен. А что, или желание есть? — поинтересовался Никанор.
Кирьян обмакнул в сметану другую половинку пышки.
— Не отказался бы.
Гордеевна прибиралась у печи и прислушивалась к разговору.
— Что ты, сынок? — с испугом глянула Гордеевна на сына и на мужа. — Из колхоза не пустят. Гомон-то какой пойдет.
— Государству служить кто это его не пустит? — погрозил кому-то Никанор.
Гордеевна заметила, что Катюшка в избе. Нечего ей тут вертеться.
— Иди спать, иди. На сеновале там постелила, — спровадила она дочь за дверь и сказала мужу: — Не тронь ты малого. Работает и пусть работает себе.
— В лесу или не работа? Было бы пустое что — деньги бы да льготы не давали. А то и деньги дают, и коси вволю.
Кирьян вышел из-за стола, хотел идти спать, но остановился.
— Не за льготы иду, а служба мне эта по душе.
— И не ходи, не ходи сынок. Меня послушай. Людей ублажишь — самого под суд отдадут. Под суд не хочешь — свои наведут: спалят или убьют. Мало ли людей всяких… Вон как Желавина убили, — вспомнила Гордеевна председателя колхоза, который три года назад пропал в лесу, и след не нашли.
Кирьян пошел спать, и лишь только скрылся за дверью, как Никанор огляделся и сказал Гордеевне:
— Ты малому голову не мути такими разговорами.
Нму про свое надо думать. И не стращай. Пропасть и на печи можно. А он дело решил. Лесная служба — всегда служба. Боюсь, не взяли бы уж кого?решил Нпканор сейчас же сходить в лесничество, но чего-то раздумывал, не сбить бы жизнь малому.
Долго надевал сапоги. Разглядывал ружья — старое и новое. Потом чаю налил. Щипцами откусил маленький кусочек сахару. С синевой сахар, сладкий. Одну чашку выпил, еще и на другую осталось.
— Собрался, так иди, — поторопила его Гордеевна.
В сенях послышались шаги. Открылась дверь. На пороге Феня в легком, но темном платке, в темной кофте показалась красивой тенью.
— К вам на минутку, — сказала она.
— Хоть и не на минутку, заходи.
— Спасибо, — с покорностью сказала она.
— Садись чай пить, — пригласил Никанор.
Гордеевна обмахнула табуретку и поставила ее к столу.
Хоть и на быстрый разговор зашла Феня, а присела, уважила хозяев. Поставила себе на колени узелок.
— Спросить вас хотела, дядя Никанор, как мне лучше в Сычевку доехать?
— А зачем?
— К Мите в лагерь.
— Как же это тебе лучше доехать? — задумался Никанор не над тем, как доехать, а что и такие бывают дороги: в лагеря и тюрьмы. — Никак уж и собралась? — спросил он.
— К тетке еще зайду.
Им было по пути в Щекино — село на той стороне Угры.
— Ты ж поклон Мите передай, — сказала Гордеевна.
— Передам, тетя. Добраться бы.
Вышли из избы и свернули к конопляникам, где пробита стежка к Угре.
Никанор сказал Фене, как ловчее доехать; утром с почтой до Всход, а оттуда до станции, а там поездом.
Они перешли над Угрой по кладям.
На той стороне, за лугом, дорога. Лес березовой опушкой вышел уже навстречу к вечерней, еще не собравшейся зорьке.
— Еду, дядя Никанор, а душа не тянет, — призналась Феня.
— Конечно, веселого тут мало. Но ты молодцом держишься. Так и надо. Без терпения никто не живет.
Он незаметно уступил ей тропку, а сам рядом по траве пошел.
— Не умеем мы жить. И никто не научит. Как слепые, — сказала Феня.
— Есть умные-то. Да ведь не слушаемся.
— Один послушается, а другой по себе все и собьет.
— Отойди, раз не по нраву. Хорошее не сразу найдешь. Рядом бывает, а еще ум не дозрел до ясности на хорошее-то. Когда и пождать надо.
— Жданьем себя тешим.
— Что поделаешь, как не дается? Рад бы боровичок какой-нибудь подрезать, а нет в траве, не видать, хоть ты убейся.
Феня сорвала травинку, покусала се и откинула.
— А вы дружно живете?
— Живем. Вот насчет малого в лесничество иду, В объездчики рвется.
— Хорошо, — сказала Феня и, нагнувшись, другую сорвала травинку — не сразу, а потянулась стеблина и лопнула где-то у корня. — Жену ему еще подходящую.
— Пока разберется в подходящих, а какая-нибудь вертихвостка живо обротает.
Тропка с кручинки оборвалась в овраг. На дне болотце в тине проточено ручьем.
Над ручьем выстланы жерди. Феня быстро проскочила по ним. А Никанор прилаживался, как бы пройти и не рухнуть.
— Давайте руку, дядя Никанор.
— Меня разве удержишь. Лучше один, а то вдвоем всю эту квашню рассадим.
