В это время из-за кустов вышла Гордеевна с ведром барды — так вся и вспрянула с испуга, увидев Стройкова.
— Видеть вас рад, Гордеевна, — сказал Стройкой.
— И мы вас, Алексей Иванович, — скрывая испуг, как можно нижайше ответила ему Гордеевна и, заметив, что Никанор глазами показал на тропку с поворотом отсюда, успокоилась: не лихо тут, беседа, значит.
— Да закуски постарайся сюда, — сказал Никанор.
— Может, в избу пошли бы? — обратилась Гордеевна к Стройкову.
— Благодарю. Скоро ехать надо.
Когда скрылась Гордеевна, Стройков расстегнул гимнастерку: жарко.
— Искупаться бы.
Вода уж на холод пошла. Но река так манила своей прохладой, что Стройков не вытерпел. Разделся.
Он не сразу бросился в воду, а робко вошел, пожимаясь. Потом, вскрикнув, окунулся с головой и поплыл, шлепая сильно руками.
На берегу прикрыт гимнастеркой револьвер.
После купанья посвежевший, с гладко причесанными мокрыми волосами, одетый во всю свою форму, он выпил и второй стакан с особым удовольствием, чтоб согреться, вода была холодна.
— Что ни говори, а здорово сотворен мир, с отделкой исключительной, до крапинки на какой-нибудь букашке или цветке. А вот человек в недоделке остался. Главное, так сказать, сотворение, цель жизни — и с недоделкой, словно кто помешал. А недоделка-то знаешь где? В мозгах.
Никанор и себе налил половинку стакана.
— Так точно, в мозгах, — выпив, подтвердил Никанор с ожиданием разговора еще более интересного.
— Не забыл ты, конечно, Никанор Матвеевич, председателя вашего Желавина?
— Как же забыть? Случаев таких у нас не припомню: был человек и пропал.
Стройков огляделся: нет ли кого?
— А пропал ли?
Тут уже, после этих слов, и Никанор огляделся, поближе подсел к Стройкову.
— А пропал ли? — повторил Стройков, и голубые глаза его с веселой хитрецой вдруг заледенели на миг.
Страшно стало Никанору.
— А что?
Самое сокровенное слово, которое ждал Никанор, спугнула Гордеевна: она принесла в тарелке, закрытой холстиной, малосольные огурцы, сало и хлеб.
— Ступай пока, — сразу же и отправил ее назад Никанор.
Как только ушла Гордеевна, Никанор достал из кармана складной нож, потер лезвие о штаны и нарезал сала.
— Ты мне прежде прямо скажи. Сам ты как думаешь: пропал он или нет? — спросил Стройков Никанора.
— Пропал, раз нет.
— Ты не вейся, а говори. Пропал, а тень-то какая?
— Не знаю, Алексей Иванович. Слух нехороший был.
Убили, мол. А что, или опять какой-то разговор? — полюбопытствовал Никанор.
— Да вот и у нас с тобой разговор, — ответил Стройков и поправил револьвер на боку с беспощадной какойто усмешкой.
Никанор для Стройкова положил ломоть сала на хлеб.
— Да ведь под такую закуску надо опять стакан мочить.
— Не размокнет, стеклянный, чай.
Выпили по половинке стакана.
— Вот ты по лесу ходишь каждый день. Ты заметил что-нибудь такое?
— Нет, не замечал. А пропасть в два счета можно.
Пошел купаться — и нет.
— А одежонка?
— Где купаться, а то и сопреет — не найдешь.
— Вот, говорят, он вроде как потерянный ходил перед этим, и на берегу, где брод, заметили: что-то искал все в траве.
— Что тут теперь голову ломать, Алексей Иванович?
Тогда не узнали, а теперь что прошлогодний гриб искать…
А что это вы вдруг? — с еще большей настороженностью спросил Никанор.
— Постой. Нас тут никто не подслушивает? — снова огляделся Стройков.
Никанор поднялся и ближние кусты обошел. За бочку с бардой заглянул.
— Кому тут по такой сырости ходить? — успокоил он Стройкова.
— Тут на нашем разговоре точка, — сказал Стройков. — Поручение тебе будет. Об этом говорить не следует. Я тебе верю. Знаю преотлично. Праздники скоро. Запомни, какие будут разговоры в связи с Желавиным. Мне передашь. А разговоры будут!
Стройков поднялся. Поднялся и Никанор.
— Избавьте, Алексей Иванович. В чем помочь, всегда готов, а на это нет, не согласен.
— Вот и прошу помочь своей же Советской власти.
С доверием к тебе… Два часа назад напротив Захарьсвского, по вашей стороне, в лесу, когда брали мох для конопатки избы, под слоем мха обнаружен труп… Желавин.
Никанор поднял руку.
— Не может быть!
— Череп рассечен топором.
— Убили!
— Преступника надо найти. Исполни, о чем я просил.
Никанор щелкнул каблуками и взметнул руку под козырек:
— Слушаюсь!
— Встретимся после праздников часов в восемь утра. Где бы это нам поскрытнее?
— А вон у дальней пуни. Глухота там, — подсказал Никанор.
Стройков поставил ногу в стремя и взмахнул на коня.
— А что ты тут запретное зелье гонишь, мальчишки мне сказали, когда к хутору подъезжал.
— Вот пострелы!
— Так что сворачивай свой завод. До встречи!
— Счастливо, Алексей Иванович. Путь добрый.
Никанор вернулся к аппарату. Из горлача уже текло через край. Никанор заторопился, да руки будто задеревенели — опрокинул горлач. Сколько самогонки пропало.
Но даже и не заметил такую потерю.
«Вот чего нагрянул!..»
«Кто?» — ехал с хутора и думал Стройков.
Никаких следов. Ничего нет. Но кто-то убил ударом топора спереди, выше лба. Значит, видел убийцу Желавин. Но его теперь не спросишь. В районе, в больничном морге лежит с изгнившим, облезлым, страшным лицом.
Схоронят, как приедет жена. Телеграмму ей послали в Москву.
