- ^^т Р^ что большство показало само себя, — ответил Николай Ильич дочери. — Было бы грустно если бы открылось потом. К тому же он и глуп. Нет хуже несчастья для мужчины, когда он глуп.
— Он не глуп, он влюблен, — сказала Ирина Алексеевна.
Николай Ильич потел быстрее.
«Тяк, тяк», — не стучала, а тяпала его трость. Он умерил шаг. — «Вот так, вот так», — еще крепче был стук и даже мерцнула искорка из-под металлического наперстника, какая-то странная: не огонь, а холодное подобие.
— Вроде бы и не под газом, а такие трели исторгал, — сказал Лазухин Сергею и засмеялся. — Как вдохновила! Я думал, ты с ней заодно и насчет свидания договоришься.
Друзья шли по Калужской в сторону заставы. За оградой белели Градские больницы, кое-где в углубленных сводами окнах желтели огни.
— Как-то получилось. Ведь и не думал. Глупо с моей стороны, — признался Сергей.
— Что ты мне объясняешь. Все понимаю. Ты бы лучше ей «шумел камыш» спел или арию герцога. Репертуар проверенный, и всегда ясно: в чувствах человек. Но еще лучше с такими чувствами проветриться где-нибудь в овраге в Нескучном… Разве Липка не предупреждала тебя?
— О чем? — спросил Сергей.
— Представших после рюмки ее отец вообще не признает. Хоть на колени потом падай, конченное дело. А ей с детства внушил отвращение и страх к любителям заложить за воротник. И говорят, случаи был, момент, когда он внушил. В магазине на Мытной. Там возле двери какой-то пьяный валялся. Лийка маленькая была, увидела, что человек не на пуховой перине спит, испугалась и заплакала. Николай Ильич взял ее за руку, подвел и сказал: «Смотри, лучше смотри и запомни…» Рассказывают, — какие-то он слова произнес, что в магазине после минуты молчания в очередях зарыдали. Я только чокаюсь и по орбите — мимо рта — в исходную точку на стол. Боюсь, в дом не пустит. Без поучений останусь. Поучения у него по предметам: «хлеб», «вода», «огонь», «воля». На каждый предмет стенка с книгами. И на потолке особые полки. К услугам винтовая лестница на колесах. Если такие плотины рухнут, на всю улицу землетрясение. Для безопасности — полки па специальных аварийных цепях укреплены. Арсенал… При первой встрече скажу: от тебя квасом пахло. — Лазухин посмотрел, как на той стороне улицы, высоко, под карнизом дома, зажглось окно и тотчас погасло. — А за балкон ангелочком вспорхнул с кваса? Не поверит. Придется выкручиваться: мол, за какой-то книгой по философии побежал, но в горячке спора дверь перепутал… А вот как вашу дуэль списать?
— Проще пареной репы, Пармен, Лийка в мать, вылитая. Лет через двадцать такая же будет. Вот и скажи ему: в шестидесятый год мимо остановки проскочил, а Николай Ильич навстречу из-под светофора. Просто резко затормозил. Какая дуэль?
Лазухин поправил буханку под мышкой.
— Перед тростью его сам извинись. Трогать нельзя.
С ней он фигура, личность. Ты когда-нибудь посмотри, как он на трамвайной остановке стоит. Всем просто асфальт, а ему пьедестал. Нечто несвержимое, сам закон.
Ты не смейся. Внушает, и еще как. Простои случай тебе расскажу. На даче женщина к нему пришла в слезах Адвокат-все знает. «Родной, милый, помоги, что делать, совсем мужик довел, житья нету». Николай Ильич собрался. В избу пришел. Женщину и детей ее за стол усадил. «Садитесь и ешьте, — сказал он им и на хозяина взглянул. — А тебя, буян, запишу…» Все! И ушел. Так за лесом хозяин его догнал и зарекся: «Больше не буду только не записывай…» Вот войди ты в избу или я, и попробуй так скажи. А он может. Иной будет истинами сыпать, рубаху на груди рвать для веры — слушать не станут, разойдутся. А другой молча поглядит вдаль, и все поглядят. А как работает! Если бы землю копал, была бы гора от земли до небес. Один роту прокормит. Теще своей на памятник, как раб фракийский, раздетый и разутый, глыбу мрамора на горбу снес. Сила!
— И врешь ты, Пармен, а что-то получается.
— Понял, ясно теперь, от кого ты любимую доченьку хочешь отнять?
Сергей подошел к ограде, метались тени деревьев и затихали: останавливалась ночная карусель на засыпанной листвою земле, и снова с нарастающим шумом кружились тени. А дальше, над обрывом, сияла венцом голицынская беседка.
Сергей сжал холодные железины ограды.
— Скажи, любит она меня?
Я же специально пластинку поставил — «Утомленное солнце». После нее сразу расписываться бегут так обвораживает, месяца на два, а то и на четыре бывает.
— Я серьезно с тобой, — с обидой сказал Сергей.
Лазухин поднял воротник пальто.
— Любит.
Сергей почувствовал, как сердце его слегка остановилось — продлило миг счастья.
— Почему ты решил? Ты что-то заметил? Что, Пармен? Только без своих фантазий!
Хорошо. Произведем эксперимент. Вот я гляжу твои глаза. — Лазухин нарочито пристально посмотрел в глаза Сергея, спросил: — Ты что-нибудь почувствовал?
— Да так, ничего особенного.
— А когда она глядит, ты чувствуешь жар, волнение, приступы восторга. Не так ли? Так вот, из ее глаз исходят лучи, слегка розовые и пламенные, поднимающие температуру твоего тела. Эта горячка и есть любовь.
