В организации кроме Алеши состояли четыре девочки, – мальчиков еще предстояло долго просвещать, чтобы они смогли сделаться достойными посвящения в избранные. По воскресеньям встречались в метро и совершенствоваться шли в какой-нибудь музей, чаще – изобразительных искусств имени Пушкина. Девочки поражались, насколько Алеша хорошо знает живопись Возрождения.
Олю – девочку с шикарными, до пояса, русыми волосами, которые она то сплетала в косу, то перехватывала резинкой в конский хвост, – Алеша любил идеально, платонически. Оля была комсоргом класса, но Алеша как-то легко выносил за скобки общественные заблуждения любимой, понимая, что годы пропаганды в одночасье из жизни не выкинешь. Главное – вот что важно! – она его
– Это твое или Бориса Леонидовича?
Этих вечеров во все времена года случилось немало, но он так и не решился взять ее за руку, не то что поцеловать. Однажды, обморозив в ночной очереди ноги, Алеша достал билеты на Таганку. Следующим вечером на спектакле[10], стоя на душной галерке и притиснутый к любимой толпой, завороженной зрелищем, он вдруг почувствовал волнующую твердость резинки трусиков под ее платьем. Мысль по отношению к любимой родилась оскорбительная, и потребовалось значительное напряжение душевных мускулов, чтобы обуздать воображение – слишком своевольное и безнравственное.
Другую девочку, соседку по парте, Алеша любил телесно, похотливо, с суховатой слюнкой во рту. К идее самосовершенствования Света была равнодушна, но это не имело никакого значения. Запах юного, еще без взрослой горчинки, пота соседки, что пробивался сквозь грубый аромат каких-то, надо полагать, дешевых советских духов, – сводил с ума. Иногда она вытягивала под партой красивые ноги, чуть приподнимала мини-юбочку из шотландки (пару раз он увидал никелированную застежку от чулка) и спрашивала:
– Нравятся?
Алешу мучили незваные эрекции, и он отказывался выходить к доске.
– Яловой, ты хотя бы встал, когда к тебе старшие обращаются!
Алеша, покраснев лицом, потупив глаза, продолжал сидеть.
– Ну что ж, – прерывался урок, – мы все подождем, когда ты соизволишь встать.
– Придурок! – вдруг слышал он слева от себя бархатный и полный презрения шепот. Шлюзы открывались, кровь уходила, черная и густая, и Алеша выходил к доске.
– Яловой, что с тобой происходит? Не понимаю, – говорил физик.
Все чаще Алеша проявлял слабость, срывался и занимался
Было сделано три выпуска «Со стороны». Газета собирала толпу, но через десять-пятнадцать минут приходила, переваливаясь уткой, завуч, и, пока она отковыривала кнопки, из-под шерстяного сукна ее юбки выглядывал голубой шелк комбинации.
Вано, устраняя конкурента, устроил комсомольское собрание и потребовал строго спросить, почему Яловой не вступает в комсомол, занимается антисоветской деятельностью и не уважает коллектив. Вторым вопросом разбирали Олю, но большинством голосов ей дали неделю, чтобы исправить свое морально-политическое лицо и поднять общественную работу на должную высоту. Директриса, с гладкими, на пробор разложенными седыми волосами в кольце тощей косички, с внешностью близорукой доярки, вызвала Алешу к себе в кабинет и, сидя под большим портретом Ленина, за столом с зеленой лампой на мраморной ноге, сказала, что пока ни в роно, ни в райкоме еще ничего не знают, но могут ведь и узнать. Пока ее удерживает только то обстоятельство, что Алеша должен защищать честь интерната на физической городской олимпиаде.
– В университет, Яловой, берут комсомольцев. Ты подумай хорошенько. А еще лучше – принеси три фотографии. На билет.
Организация существовать перестала.
Через месяц Алеша стал комсомольцем. Брезгливо поджав губы, директриса перебросила через стол красную книжечку.
– Надеюсь, – сказала она, блеснув коронками, – на этом твои юношеские взбрыки закончатся?
– Спасибо, – сказал Алеша.
В тот день он в первый раз по-настоящему напился – портвейн назывался «777» – и, куражась, ногой посшибал висевшие в переходе между корпусами интерната цветочные кашпо.
На выпускной вечер был куплен костюм. Выбирать было не из чего: серый, производства ГДР. Мама, пока он терпеливо примерял, что-то все время одергивала, поправляла, просила не горбиться. Пиджак, если его не застегивать, – вроде ничего, но брюки были рассчитаны на упитанный немецкий зад. Портной, взявшийся их ушить, все сделал плохо – стрелки вывернулись в стороны, в ширинке что-то перекосилось.
