Напротив, у подножия памятника, на чугунной цепи сидела девушка: золотистые волосы, слинявшие до белизны джинсы в кожаных заплатках, на груди, подвешенный на шнурке, – настоящий живой кактус в крохотном пластмассовом горшочке (все мы дети цветов). Мы долго смотрели друг на друга, не отводя глаз. Она улыбнулась первой, и я кинул ей пачку «Стюардессы»; подцепив сигарету зубами, она наклонилась к соседу, рыжему цветочку, наряженному в перекрашенную в черный цвет офицерскую шинель с блестящими пуговицами (он только что играл что-то несусветное на детской, в три четверти, расстроенной скрипке), – и из-за сплошного занавеса ее волос выпорхнуло (тут же в клочья растерзанное ветром) облачко дыма; она снова мне улыбнулась и так же, по воздуху, над головами толпы, переправила пачку, но это ровным счетом ничего не значило – цветы просто растут, каждый сам по себе, даже если их высадить в клумбу.
Когда я понял, что тебя здесь нет? Когда наблюдал за слегка сдвинутой герлой со смешной, ступеньками обстриженной челкой над пухлым детским лицом, сосредоточенно выдувавшей в толпу мыльные пузыри? Или когда заметил, что ветер стих, а небо сделалось зеленым и по нему пролегли длинные узкие облака, похожие на острова в море? Или тому виной бесконечный, рвущий нервы хендриксовский запил? – его, отматывая ленту назад, снова и снова повторял уплывший на колесах мэн с узким рябым лицом, одетый в длинную безрукавку, скроенную из картофельного мешка и расшитую цветными пацификами: вот что я тебе скажу, парень, раз за разом повторяла сумасшедшая гитара Хендрикса, белый ты или черный, не все ли равно, ты – Адам, однажды изгнанный из рая, но ты вернешься туда, если пройдешь через этот огромный город; не слушай, парень, ничьих советов, забей покрепче кляп в паскудные глотки сирен, а на распутьях полагайся только на свое сердце, и помни, что стоит опоздать всего на одну секунду или сделать каких-нибудь три лишних шага, ты, парень, потеряешь все: случай, подготовленный судьбой, лопнет как мыльный пузырь, выпущенный этой сопливой герлой; и если я сказал тебе неправду, парень, – мне наплевать, белый ты или черный, – клянусь, я разобью свою гитару об асфальт!
У Никитских ворот я съел, обливаясь соком, плод манго, а косточку, похожую на глаз с ресницами, выбросил в урну.
Теперь я знал о тебе все: я знал про поджатые губы, красные сухие глаза и отекшие от ожидания у окна варикозные ноги матери, когда ты возвращалась во втором часу ночи домой, и про внезапный ожог пощечины на располосованной уличным фонарем кухне. Я знал про духоту ночей и неутоленную муку тела, будившую фантазии, о которых некому рассказать, и про сокровенные минуты стыда и радости, и про мгновенный жар, бросавшийся в лицо при воспоминании о давешнем сне, когда мелок, глухо постукивая по исцарапанному глянцу доски, крошился в рукав учителю. Я знал, как завуч с бульдожьим лицом и мелкой завивкой, сквозь которую просвечивала розовая младенческая кожа, требовала удлинить радикально подрезанное коричневое школьное платье и запрещала появляться в школе в джинсах, и как тебя выставляли с уроков обществоведения, заставляя смыть накрашенные, как у Моники Витти, глаза, и как, выйдя в пустынный школьный коридор, где тоскливо начинало тянуть под ложечкой от хлористой вони туалетов и развешанных по стенам стендов с жирными диаграммами, ты уже не возвращалась в класс, а, стряхнув с себя окраину одним изящно-брезгливым движением плеч, ехала оттянуться в Центр, потому что Центр – это праздник воров, наркоманов, педерастов, проституток, бывших знаменитостей, хиппи и таких, как ты и я, – неприкаянных, выдумавших свою любовь из ненависти и одиночества.
Калининский кто-то обозвал вставной челюстью, а на языке тусовки он был Калинкой. Мне нравился ветреный простор мощенных плиткой тротуаров. Мне нравилось разглядывать витрины без всякой мысли что-то купить. Мне нравилось, задрав голову, сидеть на бетонном бортике тротуара – если долго смотреть на высотки, становилось заметным, как они покачиваются от ветра, как скользит и дышит в их стеклах отраженное небо. Но надо было спешить, ведь ты была совсем рядом, а табличка «МЕСТ НЕТ» могла стать непреодолимой преградой для Адама с московской окраины.
