– Что непонятного? Я его выгоняла сто двадцать раз, а он всякий раз приползал обратно, давил на жалость. Впускала. Потом об этом жалела. А если ты тут будешь со мной, я его впустить уже не смогу. Короче, пошёл он в жопу!
– А где мы будем брать деньги, чтоб их давать твоему начальству?
– А это уж моё дело. Ты водку пьёшь?
– А закусон есть?
Соня извлекла из стола пакет с карамельками. Сев на стол, выпили из горлышка. Закусили.
– Конфеты Ленка забыла, – сказала Сонька, болтая ножками, – она жрёт их, как сука рваная!
– Ленка – это та самая, что снимает дом?
– Нет, другая. Ту зовут Танька.
– А как зовут того, кто здесь с тобой жил?
– Да пошёл он в жопу, – с брезгливостью повторила Соня, – будешь ещё?
Хлебнули ещё. За дверью раздался лай.
– Опять Барбос разозлился, – сказала Соня, – он, вообще, добрый. Но часто злится. Уже второй год у меня живёт. А ты хорошо играешь на этой штуке?
– Я музыкалку заканчивала по классу гитары.
– Значит, и «Хабанеру» можешь сыграть?
– Арию Кармен?
– Да.
– Мелодию не могу так сразу, аккорды – нечего делать.
– А ну, играй!
Юлька сняла куртку, вынула из чехла гитару, и, чуть подстроив её, стала бить аккорды. Соня запела на неплохом французском. Заметно было, что и вокалу она училась, но очень-очень давно. На высоких нотах её сопрано срывалось. Барбос за дверью всё лаял. Грохотал поезд. Платформенные прохожие игнорировали сортирное пение. За окошком совсем стемнело. И Юлька вдруг поймала себя на том, что здесь, под пьяную «Хабанеру» и шум вокзала, рядом с пятью журчащими унитазами, при казённом свете стоваттной лампочки, ей не страшно и не тоскливо. Хотелось век так сидеть, лениво долбя по железным струнам и щурясь. Тоска по прошлому, ненависть к настоящему, безразличие к будущему вдруг взяли да провалились куда-то. И водка здесь была ни при чём. За годы скитаний Юльке доводилось пить много с кем, но дрянное пойло ещё ни разу не возвращало ей волю к жизни. Ни на одно мгновение.
После песни пили опять.
– Ты конфетки жри, – напомнила Сонька, легонько тронув струны гитары, – Ленку не бойся! Она мне триста рублей должна.
Но Юльке уж было не до конфеток. Её сморило. Стянув ботинки с брюками, она плюхнулась на матрац и укрылась курткой. Однако же, вместо сна к ней вкрадчиво присосалась зыбкая, мутная дремота. Она не мешала ей слушать Соньку.
– Нос у меня, конечно, слишком большой, – говорила та, достав из ящика стола зеркальце, – то есть, рот – большой, а нос – длинный. Ты что там, спишь?
– Ещё нет, – промямлила Юлька.
– Вот Танька, дура, также ложится спать, когда ночевать приходит!
– А ты чего-то другого ждёшь от неё?
– Да дура она.
Юлька сквозь ресницы смотрела на ноги Соньки, болтавшиеся между двумя тумбами стола, и слушала её вздохи. Видимо, Сонька нашла в себе ещё какой-то изъян. Тут в дверь застучали.
– Читать умеешь? – рявкнула Сонька.
– Сонька, я у тебя конфетки забыла, – скорее злобно, чем жалобно пропищали за дверью, – открой, пожалуйста!
– Их Серёжка забрал!
– Серёжка их не забрал! Я с Серёжкой только что говорила! Они в столе у тебя лежат.
– Чтоб ты сдохла, падла!
Сказав так, смотрительница сортира убрала зеркальце, спрыгнула со стола и открыла дверь. Вошла рослая, великолепно сложённая и с красивым лицом брюнетка возраста Сони, плюс-минус год. На ней были джинсы, ботинки с высокими каблуками, пальто и шапка с помпоном, из-под которой струились слегка подвитые локоны. Их носительница всё время шмыгала носом. Соня громоподобно открыла стол, достала конфеты.
– На! Бери и проваливай!
– Посижу, – объявила гостья, и, взяв пакет, уселась на стул. Тут ей на глаза попалась гитара, лежавшая на столе, и Юлькины ноги, из-под него торчавшие, хотя Юлька поджала их. На физиономии Ленки изобразилась пафосная ирония.
– Это кто?
– Где?
– Да вон, под столом валяется!
– Танька.
– Что ты …? Какая, блин, Танька? Это не её ноги! Да и колготки она со школы не носит! Что это за гитара?
– Где?
– На столе!
– Серёжка её принёс.
– Да что ты всё врёшь? – засмеялась Ленка, – что ты всё врёшь? Серёжка – не идиот, воровать гитары! Кто под столом?
Соня не спеша уселась на стол.
– Маринка.
– Какая ещё Маринка? Кто она?
– Гитаристка. Поссать сошла с электрички. Я её тут решила оставить, чтоб этот
– Он будет проситься, кого бы ты тут ни поселила, хоть анаконду, – хмыкнула Ленка. Вытащив из пакета одну конфетку, распаковала её. Начала сосать. Опять поглядела на ноги Юльки.
– Что у неё с ногой?
– С ногой? Что с ногой?
– А ты погляди! На правой ноге – повязка.
Соня нагнулась и поглядела.
– Понятия не имею. Проснётся – скажет.
– Короче, я сказала ему, чтоб он её в жопу себе засунул, – с громким, как щелчок кнопки телевизора «Темп», хрустом карамельки во рту мгновенно переключилась на что-то злившее её Ленка, – нет, ты только представь, какова мразина! Неделю драл меня во все дыры на этой долбаной даче, притом ещё с такой рожей, как будто это вилла на юге Франции, а потом вместо денег суёт мне шубу своей вонючей жены! И точно, …, думал, что я, как дурочка, обоссусь от счастья!
– А почему ты сразу не отказалась? – спросила Сонька.
