А ведь все могло быть по-другому, корила себя Эмма. Стоило ей проявить хоть чуть-чуть разума, и у нее был бы идеальный муж. Может он и не любил бы ее до безумия, но с ним было бы хорошо. Теперь ничего не оставалось делать, как уехать — не надеясь больше на любовь, не надеясь зачать ребенка, чего Эмма хотела больше всего на свете. Вероятно, она не способна зачать, потому что сколько лет она провела с мужем, сколько у нее было любовников — и ни разу не возникло даже подозрения на беременность. Но несмотря на разрешение Теодора «вести жизнь, к которой она привыкла», Эмма не собиралась больше иметь любовников — и тем более детей от них. Она собиралась уехать в Дербери, вести спокойную сельскую жизнь, приумножать свои богатства, оплачивать счета Теодора.
Кому все это богатство достанется после ее смерти? Она отпишет все Теодору в завещании — на случай, если скоро умрет. Ей даже немного хотелось умереть сейчас, пока Теодор еще молод, чтобы он смог найти свою любовь.
Джеймс Кэмп рассказал ей, что Джонас уехал сначала в N. Эмма направилась туда, обошла все ломбарды и все магазины, но кольца, похожего на ее, не нашла.
Она покинула Эшли-парк на второй день после их с Теодором вечернего разговора. Впереди у нее вечность — пустая, если не считать некоторых целей: найти второе кольцо и помочь Теодору восстановить Эшли-парк. Брошь она оставила в своей комнате на столике.
Эмма была рада, что Теодор оставил кольцо с рубином ей. Ей казалось, что оно связывало ее с ним и грело. Она подняла руку и поцеловала кольцо, жалея, что не может поцеловать Теодора. Кэтрин не видела этого жеста, она уже спала.
Найти кольцо в Лондоне оказалось на удивление просто. Эмма выкупила его, но не представляла, как передать Теодору. Возможно, он откажется принять от нее этот дар. И она оставила его себе, пообещав, что отдаст или жене Джонаса, если тот женится, или позволит Теодору выкупить его, если он не захочет принять его просто так. Но только не сейчас, а потом, когда-нибудь потом…
— Эмма, — сказал герцог Клермонт, — неужели ты теперь всю жизнь проведешь в поместье? К чему это добровольное заточение?
Эмма пожала плечами.
— Ты молода, красива и должна наслаждаться жизнью.
Эмма молча улыбнулась и посмотрела на небо сквозь голые пока ветви деревьев сада. Скоро все расцветет, начнется очередной цикл жизни. Но только не для нее.
— Ваша светлость, — ответила она наконец. — Я глубоко благодарна вам за заботу, но — честное слово — все хорошо. Я вовсе не чувствую себя похороненной заживо.
Какая неприкрытая ложь!
— И я очень благодарна за то, что вы для меня делаете.
— Эмма, — герцог остановился и взял ее за руки. — Вот уже второй раз мне приходится продавать для тебя драгоценности. В чем дело? У тебя проблемы с деньгами? Почему? Насколько я могу судить, Дербери — процветающее поместье.
Эмма лишь улыбнулась.
— Мне разонравились эти драгоценности.
— Если ты оплачиваешь долги твоего мужа…
— То это мое дело, — перебила Эмма.
— Хорошо, — сдался герцог. — Если понадобится моя помощь, только скажи.
— Да, ваша светлость.
Они вернулись к дому. Коляска уже ждала герцога. Он поцеловал Эмме руку и уехал. Эмма проводила его взглядом, потом не спеша вошла в дом.
— Принесли почту, мадам, — сообщил Бичем. Она перевезла из городского дома большинство слуг, в том числе и дворецкого, но кое-кого оставила там, чтобы Теодор всегда мог воспользоваться домом, если он ему понадобится. И он им пользовался иногда. В последнее время визиты Теодора в Лондон сильно сказывались на карманах Эммы.
Эмма нехотя стала разбирать почту. Она уже боялась писем от посторонних людей, потому что чаще всего в них содержались требования оплатить долги ее мужа.
Первые два года после того, как Эмма уехала из Эшли-парка, прошли относительно спокойно. Иногда Эмма даже жалела, что от Теодора приходило все меньше счетов. Регулярно он присылал отчеты о том, что было сделано в поместье и на что была потрачена та или иная сумма. Когда был собран очередной урожай, счета и вовсе перестали приходить, хотя присылались отчеты. А в ноябре на пороге ее дома появился неприятный человек и предъявил расписку Теодора на тысячу сто двадцать фунтов. Эту сумму Эмма запомнила навсегда, именно с нее все и началось.
