Хаузер исподволь внимательно изучала его лицо. Он похвалил ее за честные репортажи и, заметив ее радость, немного расслабился, потом даже улыбнулся, когда она сказала, что, по ее мнению, с ним поступили крайне несправедливо и было очень забавно наблюдать, ну просто настоящий цирк, с каким пренебрежением он относился к судье, словно хотел сказать: «Поцелуй меня в задницу». Учитывая его положение, это было весьма рискованно.
— Вы в самом деле не слышали о совершаемых здесь убийствах?
— Неделю назад я что-то, кажется, читал. О пропавших студентках.
— В последние дни их нашли. Мертвыми. Со следами пыток на теле.
— Поэтому-то сюда съехалась вся пресса? А я думал, из-за футбольного матча.
Хаузер внимательно наблюдала за его глазами. Может, она ошибается и его привело сюда какое-то тайное поручение? И тут вдруг ее осенила мысль, что, вероятно, он, с его богатым опытом, сможет разрешить один беспокоивший ее вопрос. Расстегнув «молнию» на боковом кармане сумки, она извлекла ксерокопию протокола вскрытия.
— Прочитайте, пожалуйста, четвертый абзац на пятой странице и скажите мне, что вы думаете по этому поводу. Но только учтите, что это строго между нами: Хорошо?
Калли кивнул, взял аккуратно свернутый документ и открыл его на пятой странице. Затем положил перед собой и, не прекращая есть, стал читать. Прочитав пол-абзаца, он положил уже поднесенные ко рту спагетти обратно на тарелку и посмотрел на Хаузер.
— Что это?
— Протокол вскрытия первого найденного тела.
Она заметила, что глаза Калли вновь похолодели. Его подбородок дрогнул.
— Что-нибудь не так?
Он вернул ей протокол, так ничего и не ответив.
— Скажите же, что вы знаете. Вы должны что-то знать.
— Что еще у вас есть? — спросил он.
— А что вы знаете?
— У меня свои правила игры. Вы хотите, чтобы я вам помог, скажите же, что еще у вас есть.
— На каждом из тел убийца оставил записку. Я узнала их содержание, но не понимаю смысла.
— И что же в них написано?
Хаузер достала блокнот и открыла нужную страницу.
— "Ты мне улыбалась так мило...", «Как лед, холодно, как могила...», «Не знал я, что сердце твое холодно...», «Когда я впервые тебя повстречал...».
Несколько секунд Калли сидел молча, затем, к удивлению Хаузер, стал негромко, почти шепотом напевать:
— У вас какой-то странный, нездоровый юмор, — сказала Хаузер, глядя на него с гневом и разочарованием. — Тут нет абсолютно ничего забавного. Как можете вы распевать песенку о таких ужасных вещах?
— Вы, видимо, не слушаете песен в стиле кантри.
— У Билли Боба сгорел дом, его покинула жена, фургон его угнали, собака подохла; и он пошел на железнодорожную станцию, выпил чашку кофе, выкурил сигарету и бросился под товарный поезд. Вот точное содержание всех песен в стиле кантри.
— Вы многое пропустили.
— Оставьте мне хоть какие-то иллюзии, — сказала Хаузер все еще звенящим от гнева голосом. — Как можете вы так легко говорить о подобных вещах?
— Но я отнюдь не шучу. У вас только перепутан порядок слов, но взяты они из старой классической песни в стиле кантри. И если убийца собирается воспроизвести всю песню в своих коротких записках, то полиция найдет еще много трупов, прежде чем он дойдет до конца.
— Извините, — сказала Хаузер, искренне раскаиваясь. — Но что вас так сильно взбудоражило в протоколе вскрытия?
— Это делалось, как я слышал, еще прежде.
— Где?
— В прежнем Советском Союзе, в тридцатые годы, во время сталинских чисток, — сказал Калли. — А придумал это человек по имени Лаврентий Павлович Берия, тогдашний руководитель НКВД, — так это называлось до переименования в КГБ.
— В протоколе сказано, что этот вид пытки причиняет не очень сильную боль. Верно ли это?
— Вам в самом деле хочется это знать?
Поколебавшись, Хаузер подтвердила:
— Да.
— Когда сверлят затылок, человек ощущает боль, только когда проходят кожу. Это не больнее, чем порезать палец. Череп и сам мозг не ощущают боли.
— Зачем же это делалось?
— Не для того, чтобы причинить боль, — сказал Калли. — Это делалось на допросах для того, чтобы получить признание. Но сверлят затылок не самому допрашиваемому, а какому-нибудь другому заключенному.
— С какой целью?
