— Смысл в том, что, пребывая в обозначенной стадии, вы, к примеру, вернувшись в свое «нормальное» состояние полноценной личности станете воспринимать совершенные действия так, словно они происходили с кем-то другим. Например, вы в таком состоянии убили другого человека. Потом когда к вам возвращается память, страшное, неприемлемое событие мгновенно тускнеет, кажется нереальным, чужим воспоминанием, вы говорите сам себе — «это был не я», и оказываетесь правы с субъективной точки зрения.
— То есть они, таким образом, затыкают рот собственной совести?
— Грубо, но точно. Жизнь во вселенной без борьбы невозможна, но для них стала так же невозможной сама борьба, потому что в процессе приходилось уничтожать и разрушать, чтобы обеспечить себе жизненное пространство приемлемые условия окружающей биосферы и так далее.
— И что нам предстоит сделать? Вступить с ними в схватку? Уничтожить?
— Нет. Мы попытаемся их спасти.
— И что для этого нужно? — Недоверчиво спросил Шелтон, который, откровенно говоря, уже устал от неопределенности.
— Устройство накачки инфракрасного спектра и средство его доставки в одну из логрианских конструкций. Там погибает от недостатка энергии существо расы Эмулотти. Если мы все поняли верно, то столкновения удастся избежать.
Айла видела странный образ.
Существо похоже на нее… прежнюю, в той жизни, когда у нее было биологическое тело… оно протягивало к ней руки, и от ладоней исходило живительное тепловое излучение, вливающее драгоценную энергию в ее истощенную структуру.
На миг Айле показалось, что она умирает и бредит.
Странное создание обращалось к ней на языке мысленных образов, при помощи которых общалась между собой раса Учителей!
И она вовсе не умирала — живительное излучение
Айла не знала, верить очнувшимся чувствам или нет.
Она миллионы лет не слышала языка Учителей, и в первый раз за долгую историю ее памяти существо иной расы пришло не с тем, чтобы уничтожать, а пыталось согреть и вернуть ее к жизни…
Неужели законы жестокой Вселенной все же имеют исключение?
Скафандр высшей защиты громоздкий, тяжелый и неуклюжий, стеснял каждый шаг, не смотря на работу сервоусилителей мускулатуры, но Герда не обращала внимания на неудобства, — она шла навстречу своим видениям, своему едва не свершившемуся безумию, — впереди высился тот самый лес, который она видела во снах, перистые облака в небесах были похожи на крылья фантастической птицы, но магниевый шарик белой звезды уже скатился за горизонт, а фиолетовый диск второго светила едва проклюнулся над линией растрескавшихся скал, губчатые, похожие на кораллы цветы уже спрятались, а вот листья в фантастическом лесу только начинали разворачиваться, с тихим шелестом выскальзывая из полых ветвей.
Последний оставшийся во Вселенной колониальный транспорт Эмулотти возвышался среди древесных стволов и зарослей проволочного кустарника, как нечто незыблемое, но чуждое природе и ландшафту этой планеты.
В наступивших фиолетовых сумерках навстречу медленно идущим человеческим фигурам вдруг начали выдавливаться каплевидные сгустки холодного пламени.
Они были намного крупнее чем виденные ранее, а когда, отделившись от корабля, они развернулись, то стало понятно — их энергетическая структура в несколько раз сложнее, чем у четверть-сущностей.
Герда остановилась. Вслед за ней застыли фигуры Кирсанова и Трегалина.
Три огонька, разбрызгивая ауру холодного света, медленно плыли по воздуху навстречу людям.
Вот уже совсем близко. Сердце в груди у Герды забилось часто и глухо.
Она узнавала их по именам. Узнавала мыслью, чувством, и не могла ошибиться.
Вот над ее протянутой ладонью завис, разворачиваясь тонкой, пылающей в сумерках энергетической сеткой Герберт Хайт, кибрайкер и…
Она не знала, как при помощи слов выразить чувства, что теснились в ее груди.
Он смотрел на нее и узнавал.
А она не знала, что сказать ему в ответ, но их мысли сплетались, они слышали друг друга, хотя и молчали.
Здравствуй Герберт…
Здравствуй… Ты пришла… И это главное, все остальное не в счет…
Знаю… Тебе хорошо? Ты сможешь быть счастлив?
Еще не могу ответить… Все непривычно… Но я… свободен…
Чуть в стороне на ладонь Ивана Андреевича опустилась Айла, а Зорг коснулся перчатки Александра.
Удивительный миг первого контакта.
Ради этого мига стоило жить.
Иван Андреевич не был ни эмпатом, ни мнемоником, но он сказал, и его услышали:
