Сурен подошел к окну, посмотрел: на снегу стоял, кутаясь в холодный длинный плащ, Тагир. Воровато оглянувшись, он сунул Сурену в руку пачку купюр, и Сурен, подсвечивая себе фонариком, стал пересчитывать, тихонько матюгаясь. Порядок. Ильясов передал пакет, отступил назад в темноту и еще некоторое время прислушивался к поскрипывающим, удаляющимся шагам.
Деньги есть. Он сунул их в карман. Хотя бы не убьют…
– Ни с места! – заорали сразу с нескольких сторон. – Стоять, сука! Стоять!
…На столе третьего кабинета красовались разложенные денежные купюры; в присутствии понятых, Сурену сначала просветили одну руку, потом вторую, потом карман: на всем вышеперечисленном остались следы люминесцентного карандаша, аналогичные следам на помеченных банкнотах. После того как акт осмотра был составлен и подписан, эксперт аккуратно упаковал деньги, и понятым после росписей на бирке разрешили удалиться. Сурен погасшим взглядом проводил их.
– Браслеты расстегните, – хрипло сказал он, вытягивая вперед руки. – Кожу трут, а у меня там раны. Стесал.
С разрешения майора с Сурена сняли наручники и усадили; майор устроился напротив, вынул и положил на тумбу свой блокнот.
– Ну, Ильясов… – задумчиво проговорил Вершин, покачиваясь на стуле. – Будешь сразу справочкой махать или побеседуем?
– А сестру отпустите? – мрачно поинтересовался Сурен, потирая затекшие запястья.
– А это будет от результатов беседы зависеть… Может, ты ее сейчас сольешь по полной программе, как соучастницу, ну куда такую отпускать?
– Чушь не порите, – вяло огрызнулся Ильясов, – она думает, я картошкой занимаюсь. Нашли соучастницу… За что повязали ее?
Вершин с сомнением посмотрел на Сурена, потом все-таки сказал:
– Вчера, в обеденное время, она передала героин в пакете. Рядом со своим институтом.
Сурен подался вперед:
– Что передала?!
– Героин. Паршивенький, конечно, но не последний сорт.
– Чушь собачья. Она овца, какой, в жопу, героин… А сама она что говорит? – вдруг спросил он.
Вершин пожал плечами.
– А сама она говорит, что содержимого пакета не знала, а сам пакет ей передала для больной подруги гражданка Барцева Александра Александровна, которая, кстати…
От ярости обретший силу Сурен взвился со стула, и сержант у двери мгновенно кинулся к нему.
– Ну и сука! – взвыл Сурен, яростно сверкая глазами. – Вот мразь! Ладно, вы меня все равно не посадите, у меня осложнение шизофрении…
– …началось маханье справкой…
– Да подожди ты! Я про эту суку все расскажу… И про ее хахаля… Они героинщики. Я с ними познакомился…
После обстоятельного рассказа к обвинению Полинкова в убийстве прибавилось еще и подозрение в хранении с целью сбыта и сбыте наркотических средств. Полинков вину не отрицал, и в ходе дополнительного допроса сдал и Барцеву тоже. Его показания идеально бились с показаниями Ильясова: хитрый героинщик рассказывал только о тех эпизодах, которые могли быть известны Сурену, чтобы не вешать на себя лишнее. Пока Зайцев заполнял протокол, Калинин с Вершиным диву давались, какие узоры иногда заплетает судьба и насколько люди рады переложить хоть часть своей вины на плечи других: ладно Полинков с видимым удовольствием топил Сурена – можно даже как месть расценивать! – но то, что он подробно рассказал об участии в деле своей любовницы, сначала по убийству, а потом и по эпизодам наркоторговли – это было неожиданно.
Но приятно…
После тщательного допроса Сурена присутствовавший при процессуальном действии Вершин отправился в комитет к Пишулину и выпросил у него разрешение на свидание с обвиняемой Рябской. Пишулин долго капризничал: мало ли чего хотят эти оперативники? Сейчас у него красивое, без дополнительных эпизодов, убийство, которое он направит сразу после получения заключения психолого-психиатрической экспертизы: находилась ли обвиняемая в состоянии аффекта, вменяема ли? А тут приходит майор из уголовного розыска, сотрудникам которого вечно не хватает «палок» в графе «раскрытие преступлений прошлых лет», и хоть и обещает просто побеседовать, где гарантия, что не уговорит Рябскую на пару нераскрытых кражонок? Пообещает ежедневные передачки, улучшенное содержание, по телефону даст поговорить с родственниками, а в обмен – срок-то по убою все равно ого-го! – попросит написать явку с повинной в старой краже. В тюрьме и не на такое идут ради поблажек: срока сильно не прибавят, зато насколько комфортнее сидеть! А следователь мучайся потом, выслушивая ворчание судей и прокуроров о липовом составе. Со многими следаками оперативники находили общий язык на лету – еще бы, одно дело делают, – но Пишулин был редкостным занудой, да к тому же на всех милиционеров, от ОДН до розыска, смотрел с презрительным сожалением. И драл по заявлениям граждан нещадно.
Разрешения он не дал, и, отчаявшись, Вершин позвонил Бараеву, чего лучше бы не делал: тот попросил Пишулина по телефону разрешить свидание, потому что через Рябскую нужно узнать об их задержанном наркоторговце. И тут следователь не просто стал в позу, а даже начал истерично верещать, что только второго подозреваемого и наркотиков вдогонку ему не хватало.
