– Черт, я и забыл! – Бурлен покачал головой. – И знак на этот раз немного иной. Кто еще знает, что два первых убийства сопровождались этим знаком? Только Виктор и Амадей, и всё. Ты показывал им рисунок.
Они задумчиво помолчали. То есть Адамберг скорее витал в эмпиреях, тогда как Бурлен раздумывал и даже перебирал что-то в уме, отмеряя двадцать раз свою мысль и хлюпая носом, потому что весенний насморк никак не отпускал его.
– Разве что это разные убийцы, – сказал Адамберг. – И кто-то, зная о двух первых убийствах и знаке, использует их, чтобы совершить следующее. Подсовывает нам книги об Исландии. А что касается знака, то он еще не успел набить руку.
– Ты имеешь в виду Виктора.
– Да, ему хочется отвести подозрения от Амадея. У того должно быть железное алиби на эту ночь. А кто может отследить перемещения Виктора? По вечерам Селеста сидит у себя в лесу, а Пеллетье далеко, на конезаводе.
Бурлен обхватил лоб своими ручищами.
– Я, конечно, не отлыниваю, но рад, что дело перешло к тебе. Лично я теряюсь.
– Ты просто не выспался.
– А ты не теряешься?
– Я привык, это разные вещи.
– Пойду принесу термос.
Бурлен налил кофе в бокалы на резной ножке – единственные емкости, обнаруженные им за пределами кухни.
– К чему привык? – спросил Бурлен.
– Теряться. Представь себе, что ты идешь по каменистому пляжу.
– Допустим.
– И видишь сухие водоросли, которые, перепутываясь и цепляясь друг за друга, образуют нечто вроде заковыристого клубка. И постепенно скатываются в большой, иногда даже огромный шар.
– Понимаю.
– Вот с чем мы имеем дело.
– С кучей дерьма.
– Увы, нет. Ты сахар принес?
– Нет, он на кухне. Я не рискну стащить его. Из этических соображений, Адамберг.
– Я сказал “увы”, потому что дерьмо – это однородная материя. Тогда как комок водорослей состоит из множества переплетенных между собой обрывков, которые, в свою очередь, являются частью десятков разных водорослей.
Они устало выпили горький кофе. На рассвете тесная гостиная представляла собой печальное зрелище – ремонта здесь не делали по меньшей мере лет двадцать, и в тусклом утреннем свете бледного солнца от нее веяло бедой и запустением. И как-то неуместно было распивать тут кофе из бокалов на резной ножке.
– Посмотри в своей тёльве, не ответил ли Виктор, – попросил Адамберг, безвольно утопая в старом сером диване с прожженной сигаретами обивкой.
Бурлен трижды набирал пароль, не попадая по клавишам, слишком мелким для его толстых пальцев.
– Можешь добавить в свой комок еще одну водоросль, – наконец сказал он. – Виктор уверяет, что никогда не видел этого человека. Притом что у него… гипермназия, по словам Данглара.
– Гипермнезия, по-моему. Но я не уверен.
– Тогда ты прав. Брегель не входил в состав исландской группы. Но нас пытаются уверить в обратном.
– Ты сумел определить, как сюда проник убийца?
– Кухонная дверь ведет на черную лестницу, а главное, к мусоропроводу, установленному на всех лестничных площадках. Каждый вечер, как сообщил сосед снизу, Брегель выносил перед сном мешок с мусором. Так что достаточно было подкараулить его на лестнице и напасть, когда он возвращался назад.
– Зная его привычки.
– Или понаблюдав за ним некоторое время, чтобы узнать их. Этот человек тоже мог проболтаться. Сочетание разных факторов, таких как разорение и депрессия, способствует признанию.
– Признанию в чем?
– Ну, в том, что произошло в Исландии.
– Он же не ездил в Исландию, – сказал Адамберг.
– Черт, – сказал Бурлен, снова обхватив голову руками.
– О том и речь. Эффект клубка водорослей. Никуда от него не деться. Сколько сейчас?
– У тебя часы на руке, и даже не одни. Почему бы тебе самому не посмотреть?
– Потому что они сломаны.
– А зачем тогда их носить? И кстати, почему двое часов?
– Не помню, это давно было. Так что, который час?
– Восемь пятнадцать.
Бурлен подлил кофе в резные бокалы.
– А сахара нет как нет, – огорчился он, словно этот дефицит отражал плачевные результаты следствия. – И я хочу есть.
– Нехорошо воровать еду на кухне, Бурлен. Ты сам сказал. Нельзя обирать покойников, скользя по кровавой луже.
– А мне плевать.
Выкарабкавшись из старого дивана, Адамберг прошелся по маленькой обшарпанной гостиной. Бурлен вернулся с сахарным песком и пачкой равиоли из холодильника, которые он заглатывал прямо так, подцепляя перочинным ножиком.
– Отпустило немного? – спросил Адамберг.
– Да, но какая же это гадость.
– Надо быть готовым к тому, – медленно проговорил Адамберг, словно делал научный доклад, – что клубок, о котором мы говорили, – он широко развел руки, – может оказаться еще толще, чем мы думали.
– Насколько толще?
– С тебя.
Они замолчали, прикидывая, как это будет выглядеть. После чего Бурлен снова занялся равиоли.
– Тогда нам конец, – сказал он. – Мы в жизни не найдем убийцу.
– Не исключено. Если под ноги кидают тридцать бильярдных шаров, найти нужный почти нереально. Я имею в виду изначальный.
Адамберг сдернул одну штучку с ножика Бурлена.
– Как тебе? – спросил Бурлен.
– Гадость.
– Ну, хоть с этим все ясно.
– Плюс птицы из башни, оказавшиеся серыми воронами.
– Значит, два очка в нашу пользу.
