– Не думаю, – сказал Вейренк. – С трудом себе представляю, что президент Шато будет чистить ногти в ресторане.
– Он берет журнал, – сказал Адамберг, – “Мотоциклы вчера и сегодня”. Смотрит на нас. Колеблется потому, что нас трое.
Они подошли к его столику, и он привстал, чтобы пожать им руки.
– Господа, письмо при вас?
Адамберг распахнул пиджак, показав конверт, вылезающий из внутреннего кармана.
– Вы комиссар Адамберг, не так ли? – спросил Франсуа Шато. – По-моему, мне знакомо ваше лицо. А кто ваши спутники?
– Майор Данглар и лейтенант Вейренк.
– Объединенные силы, – сказал Данглар.
– Садитесь, прошу вас.
Успокоившись, Шато сунул стальную пилку в карман жилетки и предложил им сделать заказ, порекомендовав слоеный пирог с грибами и шпинатом и телячью печень по-венециански. Шато оказался невысоким узкоплечим человечком с круглым румяным лицом. Редкие светло-каштановые волосы на макушке и ничем не примечательные голубые глаза. Ничего особенного, если не считать этой несуразной пилки и его манеры держаться – прямо и прилежно, словно на проповеди в церкви. Адамберг даже огорчился, как будто президент Общества Робеспьера обязан был наводить страх.
– Что-нибудь выпьете? – спросил Данглар, изучая винную карту.
– Я редко пью, но с вами за компанию с удовольствием. – Шато выдавил из себя улыбку. – Я предпочитаю белое, если не возражаете.
– Я за, – сказал Данглар и тут же приступил к заказу.
– Я еще раз прошу извинить меня, что заставил вас проделать этот путь. Увы, я вынужден был так поступить.
– Вам угрожают? – спросил Вейренк.
– Уже давно, – сказал Шато, снова сжимая губы. – И ситуация только усложняется. Я также прошу извинить мои гигиенические процедуры. – Он показал им черные от земли ногти. – Ничего не поделаешь.
– Вы работаете в саду? – спросил Адамберг.
– Я только что посадил три мексиканских апельсина и очень рассчитываю на их пышное цветение. Что касается угроз, господа, вы должны понять, что президент Общества, посвященного Робеспьеру, это отнюдь не то же самое, что капитан торгового судна, так сказать. Я скорее командую военным кораблем, противостоящим всем бурям и натискам, поскольку уже одно только имя Робеспьера будоражит страсти, которые грозными волнами перехлестывают через борт. Признаюсь, что, когда я создавал нашу исследовательскую группу, я совершенно не ожидал ни столь грандиозного успеха, ни таких пылких чувств, будь то восторг или, напротив, ненависть. Иногда даже, – сказал он, водя кончиком ножа по тарелке, – я думаю, не сложить ли мне с себя полномочия. Слишком часто я сталкиваюсь с одержимостью, бурными реакциями, восторженным поклонением или отторжением, и все это в конечном итоге превращает нашу научную организацию в арену для воплощения фантазий. О чем я крайне сожалею.
– До такой степени? – спросил Данглар, наполняя бокалы всем, кроме Адамберга.
– Я, ей-богу, был готов к тому, что вы воспримете мои слова с недоверием, это так естественно. Но вот взгляните, я захватил с собой два последних письма, доказывающих, что эти угрозы, так сказать, вовсе не шутка. У меня в офисе их скопилась целая куча. Вот, например, письмо приблизительно месячной давности.
– А вот еще одно, – продолжал Шато. – Отправлено десятого апреля. Сразу после убийств Алисы Готье и Анри Мафоре, если не ошибаюсь. Как видите, бумага самая обычная и текст набран на компьютере. Об авторе сказать нечего, разве что он опустил письмо в Ле-Мане, но толку от этого мало.
Данглар с жадностью накинулся на второе письмо.
– Право, довольно неожиданно. – Шато через силу усмехнулся. – Да вы ешьте, господа.
– Очень даже неожиданно, – серьезно сказал Данглар, – тем более что оба текста являются точными копиями реальных писем, отправленных Максимилиану Робеспьеру после принятия чудовищного закона Десятого июня 1794 года.
– Кто вы такие? – воскликнул Шато, резким движением отодвинув стул. – Вы не полицейские! Кто вы?
