Холодные близнецы полностью

И теперь я ее нарочно напугаю. Оставлю ее внезапно в полной темноте. Ее реакция будет инстинктивной и рефлекторной, она не сможет притворяться, а я узнаю правду. Мой план бессердечен, меня гнетет чувство вины, но другого способа нет. Дать путанице продолжаться дальше – это еще более жестоко.

Мне надо сделать это прямо сейчас, иначе я потеряюсь в сомнениях и в ненависти к самой себе.

Кирсти вскинула голову, когда я вошла в ее спальню. Она выглядит слишком грустной. Она придала голой комнате чуть более уютный вид, поставив книги на полку и развесив по стенам картинки с пиратами. Но все равно без ее сестры здесь пусто и одиноко. Радио настроено на «Кидз Поп» – поет группа «Ван Дирекшн».

На полу и в плетеной корзине лежат ее игрушки, но она с ними не особо играет. Только плюшевый леопард валяется рядом с ней в кроватке.

Обе близняшки любили Лепу. Может быть, Лидия любила его больше?

Не могу смотреть в ее грустные глаза.

– Дорогая, – осторожно начинаю я. – Расскажи, что случилось сегодня в школе.

Молчание.

Я пытаюсь снова:

– Как прошел твой первый день? Хорошо? А какие у тебя учителя?

Пауза. Только «Ван Дирекшн» звучит по радио.

Она закрывает глаза, и я жду. Я чувствую, что она скажет, и она тихо придвигается ко мне и еле слышно произносит:

– Мама, со мной никто не хотел играть.

Мое сердце раскалывается пополам.

– Вон оно что.

– Я их просила, но никто не хотел…

Боль жжет меня изнутри. Мне хочется крепко-крепко обнять дочь, защитить ее.

– Милая, это же первый день. Такое бывает.

– И я стала играть с Кирсти.

Я нежно потрепала ее волосы, а в висках застучал пульс.

– С Кирсти?

– Она играла со мной, как всегда.

– Ясно.

Что мне делать? Рассердиться? Заплакать? Заорать? Объяснить ей, что Лидия умерла, а она – Кирсти?

Может, я и сама не знаю, кто из них мертв.

– Но когда я стала играть с Незабудкой…

– Да?..

– Все стали надо мной смеяться, мам. Я… заплакала, а они все смеялись.

– Потому, что на самом деле ты была одна?

– Нет! Кирсти была там! Была! Она здесь! Она здесь!

– Дорогая, в доме ее нет, она…

– Она что?

– Кирсти, твоя сестра, она…

– Просто скажи, мама, скажи! Я знаю, что она умерла, ты говорила мне.

– Милая…

– Ты все время повторяешь, что она умерла! Но она приходит, чтобы со мной играть. Она была здесь, и в школе тоже, она играла со мной, она – моя сестра, и без разницы, что она умерла, она все еще тут, я тут, мы тут – почему ты все время говоришь, что мы умерли, если мы не умерли, не умерли, не умерли.

Ее лающий монолог заканчивается злым прерывистым плачем. Кирсти вырывается от меня, ползет к краю кровати и зарывает горячее раскрасневшееся лицо в подушку. Я не в силах ей помочь. Я сижу здесь – жалкая, Отвратительная Мать. Что я сделала с дочерью? Что я делаю с ней? Какую еще боль я причиню ей?

Возможно, не следовало обращать внимания на эту путаницу еще тогда, в Лондоне? Если бы я не стала углубляться в подозрения и настаивать, что она – Кирсти, она бы осталась Кирсти.

А теперь мне придется сделать это.

Плохая, злая мать.

Несколько минут я не шевелюсь и надеюсь, что ее гнев утихнет. По радио крутят подростковый попсовый хит под названием: «Лучшая в мире песня». Затем – Бритни Спирс.

Наконец я трогаю Кирсти за лодыжку.

– Муми-тролль?

Она поворачивается. Глаза красные, но она немного спокойнее:

– Чего?

– Кирсти?

От имени ее не корежит, и я уверена, что сейчас она – Кирсти. Моя Лидия умерла.

– Кирсти, я на секундочку сбегаю на кухню сделать горячее питье. Ты что-нибудь хочешь?

Она смотрит на меня. Бледная как полотно.

– «Фрут Шут»,[15] – выдавливает она.

– Хорошо. Ты почитай, а я все приготовлю.

Итак, Кирсти согласна. Она тянется за книжкой про Слабака, а я быстро задергиваю занавески. Теперь в комнату не проникнет ни один лучик света. Луна скрыта облаками, а уличных фонарей на Торране нет.

Затем я осторожно наклоняюсь, будто собираю игрушки с пола, но на самом деле я незаметно выключаю ее ночник.

Кирсти ничего не замечает. Она читает, чуть заметно шевеля губами. Лидия всегда так делала.

Моя последняя задача – выключить свет и захлопнуть дверь. Кирсти окажется в полной темноте наедине со своими страхами. Я выхожу из спальни. У меня вот-вот польются из глаз слезы.

Смогу ли я? Но как я могу не сделать этого?

Я выключаю свет, прикрываю за собой дверь и выскользаю в коридор. В холле царит полумрак. Свет проникает сюда только из гостиной.

Сейчас спальня Кирсти погружена в абсолютный мрак.

Я замираю на месте. Чувство вины сдавливает мне грудь. Ох, деточка! Кирсти! Прости меня! Прости меня!

Когда она закричит?

Скоро.

Прямо сейчас.

Три секунды прошло после того, как я закрыла дверь, и она закричала. Высокий, режущий уши визг, который не спутаешь ни с чем – словно режут тонкий металлический лист. Ошибки нет. Меня охватывает ужас. Этот визг – уникальный, единственный в своем роде.

Я распахиваю дверь, включаю ночник и бросаюсь к своей изумленной и испуганной дочери.

– Мама! Мама! Мама! – визжит она.

Я беру ее на руки, укачиваю, прижимаю к себе.

– Прости, милая! Пожалуйста! Я совсем забыла про свет! Прости меня! Мне очень-очень жаль!