На волнах качается большая синяя лодка под названием «Атлантис». Я видела ее раньше. Это одна из прогулочных лодок со стеклянным дном, в Кайле на таких катают туристов, показывая им, что происходит на дне студеных заливов. Вяло кивающие заросли ламинарии, как придворные, бьют поклоны морскому владыке, а ниже – в глубине – колышатся другие водоросли. Порой мелькнет акула или грустно потащат в сторону свои щупальца фиолетовые пульсирующие медузы.
Говорят, что некоторые здешние медузы ядовиты и больно жалят. Я всегда считала, что это неправильно, как-то несправедливо. Северное море – и тропические опасности.
Я вешаю на прищепки последние рубашки, отстиранное платье Лидии и ее белые носочки. Еще раз смотрю на лодку и захожу в дом.
Лидия устроилась на коленях у Энгуса. Они читают историю про Чарли и Лолу.[20] Пару лет назад Энгус так же возился с близняшками. Но Лидия явно выросла из этой детской книжки, думаю я, и внезапно на меня обрушивается понимание: Лидия уже слишком большая, чтобы сидеть на коленях отца.
Она растет, несмотря на весь этот кошмар.
Энгусу всегда нравилось сажать Кирсти на колени.
А если ей так спокойнее? Я смотрю на пол, где лежит книжка про Чарли и Лолу – заголовок гласит: «Я никогда-никогда НЕ буду есть помидоры». Та, что они читают, называется «Немножко невидимый».
Вероятно, она про Серена Лоренсена – воображаемого друга Лолы, на иллюстрациях его изображают не полностью, а черно-белым и прозрачным, как лед.
Кирсти обожала Серена Лоренсена.
Я полностью погружаюсь в мысли о записке на моей кровати. Прошлую неделю она не выходила у меня из головы, даже после случая с Лидией в гостях у Фридлендов. Ее писала моя малышка, однозначно. Вряд ли это дело рук Энгуса, задумай он таким изощренным образом помучить меня. А если бы он и попробовал – хотя я не вижу причин, с какой стати, – он бы не сумел подделать почерк дочери.
Но манера писать у Лидии и у Кирсти, разумеется, совпадала. Лидия с легкостью могла подделать почерк сестры – ведь это же ее собственный почерк! А значит – она и постаралась.
Что же мне делать? Схватить Лидию и трясти ее, пока не признается? Ну, нет! Почему она должна страдать, если во всем виновата практически я одна? Мы целый год ошибочно называли Лидию Кирсти. Мы действительно совершили ужасающую и глупую ошибку, а Лидия тосковала и в глубине души недоумевала, где же Кирсти.
Совесть невыносимо давит на меня. Мне нужно выбраться из-под этой тяжести.
– Я возьму лодку, – говорю я Энгусу.
– Ладно, – он поводит плечами.
– Я решила прогуляться. Надо ненадолго сменить обстановку.
– Конечно, – кивает он с безразличной улыбкой.
Напряженность между нами никуда не делась, она лишь ослабла из-за вчерашнего – мы просто обессилили, чтобы открыто враждовать. Но недоверие вернется и еще больше усилится.
– Я куплю чего-нибудь в Бродфорде.
– Угу.
Он вообще не смотрит на меня, помогая Лидии перевернуть страницу забинтованными руками.
От этого зрелища мне становится больно. Я покидаю дом, сажусь в лодку, и моторка везет меня до пирса возле «Селки». Затем я иду пешком до особняка Фридлендов, сажусь в машину и проезжаю три-четыре мили через полуостров Слейт и добираюсь до Токавейга. Хочу полюбоваться знаменитым видом на Куллинз через Эйсорт.
Пронизывающий ветер пытается захлопнуть дверцу автомобиля. Я застегиваю до подбородка молнию на своей куртке «Норт Фейс», сжимаю кулаки, прячу руки в карманы, направляюсь на пляж и думаю, думаю.
Здешний пейзаж очаровывает меня еще сильнее, чем небо над Торраном. Тут не так красиво, как на нашем острове, но на небе все меняется с манящей быстротой: плотная завеса дождя и затянувшие горы белые облака резко уступают место ослепительным лучам солнца, похожим на золотые копья.
Горы Блэк-Куллинз неодобрительно глядят на меня, словно монахи-инквизиторы в своих черных капюшонах. Скалы торчат, будто акульи зубы, рвут низкие тучи, и из их кишок вместо крови льет дождь. Тревожная пляска облаков хаотична: они приходят и распадаются на ветру безо всякой видимой на то причины.
Но какая-то система все же есть. И если я буду достаточно долго смотреть на вершины Блэк-Куллинз, вздымающиеся над водами Эйсорта, я ее пойму.
Энгус любил Кирсти. Но ее напугало то, что он сделал.
Он ее любил. Но она его испугалась.
Но мы еще не присмотрели церковь, чтобы провести поминовение Кирсти.
Дни смешиваются, словно кучевые облака над Сгурр-Аласдером. Несколько раз в неделю Энгус ездит на работу, я пытаюсь заниматься фрилансерством. Я получаю электронные письма от лондонских психотерапевтов, которые исследуют мое горе от смерти Кирсти. Оно сейчас кажется устарелым, банальным и неуместным одновременно. Если сравнить с тем, что происходит с нашей дочерью сейчас.
Ей нужно ходить в школу «Кайлердейл», иначе из нашей жизни на Торране ничего не получится, но она не хочет. Забинтованные руки – уважительная причина не появляться на уроках, но когда однажды вечером бинты торжественно сняли, я решила – и Энгус поддержал меня, – что ей нужно попробовать.
