Лидия задумчиво косится на меня. На ее красивом личике пятнышко копоти – на подбородке. Я улыбаюсь, пытаясь не думать ни про Энгуса, ни про Кирсти, ни про поцелуи, ни про объятия.
– Что? – переспрашиваю я.
– Если бы дождь был сделан не из воды, то из чего бы ты хотела, чтоб он был? – повторяет Лидия. – Лучше бы из цветов, верно? Это так красиво – все капли из цветов!
– Да.
– Или из людей, – она хихикает и добавляет: – Будет так смешно, мам, дождь из людей повсюду… Ой, смотри, СМОТРИ, прямо как радуга!
Она указывает на камин: один из языков пламени, вырывающихся из полена, двухцветный – пурпурный и синий. Мы наблюдаем за маленьким огоньком, а потом садимся на диван, укутавшись шерстяным покрывалом, которое пахнет Бини. Мы говорим о нем, но только в оптимистическом тоне, поскольку я хочу отвлечь Лидию. Она слушает меня, кивает и смеется, и я тоже, но внутри меня грызут печаль и злость.
Время тянется чересчур долго. Где Энгус? Конечно же, он пропал, они его потеряли. Я представляю себе ребят из «Селки», прочесывающих отмели с лодок, уставших, растирающих замерзшие руки, дующих в кулаки, избегающих смотреть друг дружке в глаза. Они понимают, что потерпели неудачу: «Его нигде нет, подождем еще…»
Выживем ли мы, если Энгус погибнет? Возможно, да. В конце концов, все закончится.
Пламя разгорается и опять тухнет. Я любуюсь дочерью, а она смотрит в очаг. Пламя отражается в ее сияющих голубых глазах.
– Сара!
Что?
– Господи!
– Папа!
Энгус стоит в дверном проеме гостиной, облепленный грязью: прямо «человек-грязь». Его глаза похожи на дырки в навозной куче, в глубине которых идет какая-то темная жизнь, но он живой.
Позади него – Гордон и мужчины из «Селки». Они смеются. Их голоса заполняют дом, от них пахнет соляркой, водорослями и тягучей маслянистой грязью.
Лидия спрыгивает с дивана и несется к отцу, но он удерживает ее на расстоянии и целует в лоб.
– Я знаю, что ты хочешь обнять меня, – говорит он и, шатаясь, направляется к дивану. – Я бы не советовал этого делать. Грязь воняет.
Лидия прыгает и верещит:
– Папа-папа-папа!
– Господи, мы думали… – Слова почти срываются у меня с языка, и я поспешно умолкаю.
Ради блага Лидии. Ради общего блага.
– Мы выловили вашего мужа футах в десяти от орнсейского пирса, – уточняет Гордон.
Энгус застенчиво подходит ко мне и чмокает в щеку. Я стараюсь не морщиться. Он окидывает меня странным, недоверчивым взглядом и заявляет:
– Там жуткий туман, что я даже не понимал, куда меня занесло.
Я обшариваю взглядом гостиную.
Собаки нет. Где она?
– Бини?
Лидия восторженно таращится на отца, но она тоже встревожена.
– Папа, а где…?
Энгус ненатурально улыбается.
– Бини? Он выбрался из грязи и сбежал!.. Он спасся, и завтра мы его поищем.
Я догадываюсь, что он лжет. Бини, может, и убежал, но нет никаких гарантий, что он выживет или найдется. Но я не развиваю щекотливую тему. Я ласково кладу руку на грязную щеку мужа. Я хочу ударить его. Очень сильно. Хочу вышибить из него дух и выцарапать ему глаза. Причинить ему боль.
Моя показная ласка – для Лидии и для Гордона. Для всех, кроме меня.
– Ты замерз, Энгус. Тебе нужна ванна!
– Горячая ванна, Сара, вот лучшее на Земле предложение, – соглашается Энгус. – Угости-ка Гордона и Алистера стаканчиком крепкого «Макаллана». Я им обещал в благодарность за… – он запинается, но сразу же продолжает: – За то, что помогали. Ладно, Сара?
– Да, – отвечаю я с неубедительной улыбкой.
Энгус осторожно проходит в ванную комнату, хлюпая при каждом шаге. Я слышу шум льющейся воды и оборачиваюсь к дочери:
– Лидия, милая, не достанешь стаканы?
Виски принесен и разлит. Мужчины извиняются за то, что они испачкали пол, я говорю «ничего-ничего», мы рассаживаемся на диване и на стульях, подкидываем дров в огонь. Мы выпиваем, а Лидия смотрит на мужчин, как на редких зверей в зоопарке. Гордон вертит головой, рассматривая полуокрашенные стены, и изрекает:
– Недурно вы потрудились. Прямо жилой вид. Здорово, что дом на Торране попал в хорошие руки.
Что мне сказать? Моя грусть заполняет комнату. Я вяло бормочу: «Спасибо» – на большее я не способна.
Мы молчим. Я слышу, как Энгус плещется в горячей воде, и поглядываю на дверь ванной комнаты. Теперь мы в безопасности, хотя сейчас над нами нависла реальная угроза.
Гордон начинает разговор про Торран, про Слейт и про гэльский колледж. Я с благодарностью присоединяюсь, я рада поболтать про что угодно – мне без разницы.
Что мне делать с Энгусом?
Алистер, мужчина помоложе, рыжий и чисто выбритый, с грубыми, но приятными чертами лица, берет третий стакан «Макаллана» и перебивает Гордона:
– Это – тонкое место. Так в старину говорили.
Гордон цыкает на него: Лидия сжалась в клубок и спит на диване, укрывшись мягким синеватым покрывалом.
Я потягиваю скотч, огонь мерцает. Я донельзя вымоталась.
– Что?
Алистер, похоже, немножко перепил. Он рыгает, извиняется и объясняет мне:
– Народ раньше называл Торран тонким местом. Короче, здесь духи ходят, – он усмехается и продолжает: – Настоящие духи, типа наш мир соприкасается с ихним.
– Ну и брехня, – возражает Гордон, внимательно глядя на меня, а затем на Лидию.
