Молодой человек не сменил позы, только слегка повернул голову в сторону пришельца. Теперь он снова смотрел на реку. Виноват город, подумал Блейель, город для этого этапа не годится. Не именно Кемерово, а город как таковой. Я должен сейчас быть в тайге. Чтобы духи спокойно могли распробовать добычу. Пока я здесь, им доступны только мои сны, это слишком мало. Сны, за которые они дерутся, и этот душный ветер.
— Мне нужно другое жильё. Но это не значит, что ты должен помочь мне искать. Скажи в общих чертах, как мне поступить.
— В общих чертах, понятно. А зачем тебе другое жильё?
— В гостинице дороговато. Потом, там как–то странно стали на меня смотреть.
— Там стали странно на тебя смотреть? — Артём почесал бородёнку и прищёлкнул языком. — Знаешь, что бы я сделал на твоём месте? В паспорт бы заглянул.
— Зачем?
— А ты попробуй.
Блейель не реагировал.
— Это так, предложение. Что с тобой такое, тебе тяжело дышать?
— Да, погода как–то давит.
— О. Сочувствую. Но полагаю, что ты заблуждаешься.
— То есть?
Он сам так близко подошёл к балюстраде, что Артёму не пришлось поворачивать к нему голову.
— Твоя прогулка в открытом космосе затянулась. Кислород закончился, и ты давно дышишь собственными испарениями.
— А-а. Понятно. Товарищ Леонов и я. Очень лестно. — Блейель положил руки на перила и ритмично покачивался вперёд–назад. — Будем надеяться, что я тоже доживу до стелы со своим бюстом.
— Ещё при жизни, обрати внимание.
— Артём. Хорошо.
— Что хорошо?
— Ты укоряешь меня, потому что считаешь, что недостаточно за мной присматривал. Отпустил поводок и так далее. Знаю. Но это лишнее. Даже если ты и не веришь, но я настолько же вменяем, насколько и разумен…
— Прекрати, Матвей.
Блейель перестал покачиваться. — Что такое?
— Ты сказал, что не хочешь мне мешать, поэтому я говорю «прекрати», когда ты мне мешаешь. Что тут непонятного.
— Извини–ка, но…
— И попрошу не перебивать.
— Я тебя не…
— Ты паришь в небесах и считаешь, что всё просто изумительно. Кстати, заставляет задуматься, каково тебе приходилось прежде. Но куда приведёт твой полёт? Ты говоришь, тебя давит погода. Такое мы тут нечасто слышим. Сибирь вообще–то славится своим мягким, целебным климатом.
— Ха–ха.
— Посмеёшься, когда настанут холода. Когда всё кругом застынет. Всё. Томь, окна, носы, души. Четыре месяца в году этот район притворяется, как будто сумасшедший слабачок с Запада тут выживет. Ты этого пока не замечаешь, но лето уже почти прошло. Ты задумывался, что с тобой будет, когда придёт октябрь?
— Давай поболтаем о погоде.
— А ноябрь? Или — нет, дальше я и продолжать не буду. Горе ты луковое, ты же ничегошеньки не знаешь!
— Пока ещё август, и я…
— Ладно, культурную технологию распития водки ты в общих чертах ухватил. Хоть что–то. Это уже неплохо. Хотя элита в наше время набирается только в отпуске. Разруха, вызванная турбокапитализмом, об этом можно говорить часами…
В этот момент Блейелю вспомнился персонаж, который, должно быть, не раз являлся в последнее время ему во сне. Почему именно теперь, удивился он. Персонажа звали Айнар. Так Блейель понял вначале, и подумал об Айнаре Одноглазом из фильма про викингов, который видел лет в двенадцать. С Кирком Дугласом? Нет, загрохотало во сне, Айнар без Р, и появился мускулистый великан с косичкой на бритом черепе, ни капли не похожий на Кирка Дугласа. Появлялся он часто — то из пня у реки, то из столешницы, рыча, он молотил вокруг себя кулаками. Потом из подмостков, в месте, похожем на Томскую писаницу, только вокруг подмостков простиралось коварное болото. Айнар без Р, великан с одним лишь торсом. Чем дольше Блейель про него думал, тем больше убеждался, что он перенял ту роль, которую прежде играла в его снах Илька. Он вспомнил сон, в котором детина, на сей раз не такой огромный, вырастал не из дерева, а между его, Блейеля, ног, и кричал: «Я не черешок, а айна! Я не черешок, а айна!». Блейель хотел покончить с узурпатором, но тот вырвал у него нож и одним движением вонзил его Блейелю в живот по рукоять. Потом, упираясь руками, прянул и так раздулся, что Блейеля разорвало надвое. А айна яростно отшвырнул половинки и пошёл в мир, оснащённый ногами Блейеля и новым, бритым и смазанным маслом великанским черешком. Потом Блейель видел свою могилу, под сияющим, как фольга, крестом, утыканным шипами. На могиле плясали айна и Илька, оба голые, и вопили: «Матиас, мы твои гордые родители!»
Давно пора покончить с такими снами.
— Так как твои дела? — спросил он, потому что не слушал проповедь Артёма уже несколько минут, и зависла пауза.
— Как мои дела — ты что, правда хочешь узнать? Отвратительно.
— Отвратительно?
— Ты не очень–то удивлён, а? То есть, как ты меня видишь? Что ты обо мне думаешь, кто я на самом деле? И что у меня за жизнь? Как ты думаешь, чем я занимаюсь, когда не играю для тебя в переводчика и воспитателя детсадовского? Ты когда–нибудь спрашивал себя об этом?
— Не только себя, я и тебя поначалу часто…
— Ах, не надо тут рассказывать.
— Так давай ты уже расскажи!