Холодные ключи (Новичок) (ЛП) полностью

Он суетливо нащупал корзину с клочками газет и пачкой салфеток, которая, как он помнил, стояла справа, вслепую подтёр доски у дыры, схватил ещё бумаги и протёр доски на полу и нижнюю половину двери.

Когда он, покрытый испариной, ковылял между мокрыми от росы грядками обратно, из–за бани выглянула огромная зверюга.

Всего лишь корова. Светлая корова с верёвкой на шее, которую Татьяна куда–то вела, зажав в другой руке ведро. Она что–то крикнула Блейелю хрипловатым, но весёлым голосом. Он ответил «здраствуйтье» и поспешил в дом, вымыл руки на кухне и уже собирался войти в комнату, когда заметил, что так и не снял резиновые сапоги.

Они поехали на «Жигулях» в Мыски, где им предстояло оставить Ак Торгу с машиной у брата и сесть на поезд. «Тогда ты сможешь всем рассказывать в Штутгарте, что ездил на Транссибе», — предложил Артём. Блейель стиснул зубы. Нет. Нет, нет, нет. Никакого Штутгарта не существовало, Штутгарт больше не играл ни малейшей роли. Самое ужасное — время уходило. Чего он достиг?

Поцелуя.

Поцелуй был реальностью, хоть он его почти и не помнил. Но такой же реальностью был и дорожный щит с надписью «Мыски», который они только что оставили позади и значение которого, хоть и хорошо зашифрованное, открылось прозорливому водителю через первую букву, «М». Реальностью было и долгое прощание у ворот Сабановых, и слова «приезжай снова, этот дом для тебя открыт». Но поцелуй больше не повторился, Ак Торгу, сидящая с прикрытыми глазами на заднем сиденье вместе с Соней, через несколько минут уйдёт, и что тогда? Блейель вспомнил, что так и не узнал, что она подписала ему на диске. Он снова и снова пытался что–нибудь сказать, но язык его не слушался; и после того, как фраза про Транссиб повисла в воздухе, замолчал и Артём. Они даже никуда не сворачивали. Около облупленной голубоватой бетонной коробки, которую от дороги отделяли только ряд тополей и тропинка, певица неожиданно закричала: «Вот, вот, вот». Блейель притормозил, и Ак Торгу показала, как проехать на испещрённую глубокими кратерами площадку за домом.

Накрапывал дождик, она стояла у машины и держала завернутый инструмент за тонкий гриф. Он, с рюкзаком за спиной, держал её сумку и ждал, пока Артём и Соня распрощались с ней и побежали под тополя.

— Матиас, — сказала она.

— Ак Торгу, — сказал он.

Они смотрели друг на друга, он умоляюще, она с улыбкой, которая казалось ему полурастроганной, полунасмешливой. И он всё шептал «спасиба, спасиба», пока она искала в кармане пальто ключ. Потом она тоже сказала «спасибо» и пошла к двери, он, с её сумкой, двинулся следом. В горле застрял комок.

— I want, — вдруг вырвалось из него, — I want so much to kiss you again[55].

— Want what?[56] — она поставила лютню и прислонилась к двери.

— Kiss you[57], — повторил он так быстро, как только мог, чтобы его не опередил стыд.

— Нет! Нет! — возмущённо крикнула она. А потом раскатисто рассмеялась, притянула его к себе, крепко обняла, встала на цыпочки и поцеловала.

Не так робко, как в саду. Крепко, долго, так, что он даже испугался и чуть не задохнулся. От этого поцелуя и нёбо, и язык почти онемели.

Ак Торгу сунула ему в руку бумажку.

— Here my telephone[58].

И, не дожидаясь ответа, исчезла с кай–комусом и сумкой за грохнувшей дверью.

Артём с Соней махали ему, под тополями они нашли водителя, который обещал за сотню отвезти их на вокзал.

— И вот он, наш питомец, сидит и зачарованно смотрит в туманную даль, и мы не знаем, что творится у него в голове, но можем предположить, что он погрузился в мечты.

Они сидели одни в купе. Блейель не отреагировал на слова Артёма, даже не повернул к нему голову. Молодой человек продолжил.

— И вот он сидит, смотрит и вспоминает своё приключение. Вероятно, радуется неописуемому размаху сибирских пейзажей. Просторам, на которых легко теряются зоны размером с город. И, возможно, предаётся неприличным мечтаниям о некой шорской певице. Наверное, он застрял в этих выходных, и нам не удастся вытащить его на свет божий, как бы мы ни старались. Да–да, мы переживаем, мы с сестрицей. Переживаем и упрекаем себя. Что недостаточно внимательно следили за нашим питомцем. Что сначала вдохновили его на глупые поступки, а потом дали слишком много свободы. И вот он сидит и смотрит в окно, и мы не знаем, что он там видит. Объект исследования, надо полагать. Сидит себе, в резиновых сапогах — запомнил, как это будет по–русски, Матвей? Сапоги — но мы не знаем, слышит ли он нас. Может быть, он слышит «Песню волчицы», может быть, он вообще больше не желает слышать ничего другого. Вполне вероятно. Я тут болтаю всякую ерунду, а он смотрит себе в окошко, будто я — случайный попутчик, который бурчит себе под нос и на которого не нужно обращать внимание. Однако, Матвей, — он повысил голос и положил руку на плечо мечтателя, — может ли такое быть, что ты не желаешь услышать хотя бы самые важные факты из банных разговоров, которые вела твоя ненаглядная с моей сестрой? А?

— Хочу. Конечно, хочу.