Днем или с фонариком все куда проще, чем вот так, когда тучи закрыли луну и тени скрадывают формы и расстояния. Задачу осложняло еще и то, что идти приходилось не по дороге, а вдоль подсобных построек, пристроенных к церкви. Дорога слишком хорошо просматривалась что из дверей кирхи, что из высоких окон. Вряд ли, конечно, маньяка сейчас занимали окна, но мало ли. Глупо надеяться на то, что Шабалин не бросит случайный взгляд в окно.
«Интересно, а пропавшего бомжа он закопал где-то здесь же? Зараза, почему я сразу не подумал, что эта пропажа неспроста? Явно ведь – убийца чистил территорию, отпугивал или убирал потенциальных свидетелей. Может, и не один пропал, а я и не спросил там, в больнице, все больше про маньяков и машины думал. Ну ничего, это еще успеется. Наверное».
К передним дверям или к главным воротам идти было нельзя: на месте предусмотрительного маньяка Дмитрий расположился бы так, чтобы хотя бы один из подходов хорошо просматривался, а лучше оба. Еще на месте религиозного, убежденного маньяка, заботящегося о душе, Дмитрий расположился бы там, где некогда стоял алтарь.
«А может, он там и сейчас стоит, кто его знает. Каменюка и есть каменюка, что с ней сделается».
Обычно такие вот храмы с подсобными помещениями строились кру́гом, с единственными воротами – на всякий случай. Эдакие крепости в миниатюре. На счастье Дмитрия, эти времена давно прошли и вандалы не пощадили даже капитальные стены, пробив удобную дыру в то, что когда-то, наверное, было стойлом. Или мастерской. Или складом. Сейчас пустой пол усеивал только мусор, в углу виднелось кострище, окруженное осколками, тряпьем и черт его знает еще чем, а стены украшали выведенные сажей надписи, в основном матерные, хотя и не только. Надпись «Слава КПСС и XII съезду!» в окружении ругательных слов и сердечек выглядела особенно странно, и Дмитрий на секунду даже приостановился, пытаясь вспомнить, что там был за съезд такой. Сам он из лекций по политграмоте только смутно помнил что-то про НЭП и подъем экономики.
Дверь здесь вынесли еще в незапамятные времена, не оставив даже косяков, только голый каменный проем. Дмитрий осторожно выглянул во двор – пусто. Хотя…
Он пригляделся к широченному, метров в пятьдесят, зданию справа спереди. За широкими воротами что-то металлически поблескивало. Еще раз оглядевшись, Дмитрий осторожно, вдоль стены, подобрался ближе, заглянул внутрь и кивнул сам себе. На этот раз интуиция не подвела.
Бордовая «копейка» заезжала сюда явно не впервые – на въезде в здание хватало следов шин. И было неудивительно, что патрули, даже если проезжали мимо, ничего не заметили. Увидеть машину можно было, только пройдя во двор: от отсутствующих ворот она не просматривалась. Идеальное место.
В машине никого не было, багажник был открыт. Руки чесались проверить, нет ли там новых вмятин изнутри, но этот вопрос Дмитрий тоже отложил на потом. Доказательства и детали потом, сейчас были задачи поважнее. Да, машина говорила о том, что Шабалин с Ольгой еще не закончил, но вполне мог уже начать.
«Кричат ли люди под миорелаксантами, когда их режут?»
Кирха возвышалась слева ломаным силуэтом – часть крыши провалилась, и через окна в той части здания просвечивало небо. А в правой части виднелась небольшая дверь.
«Самое то».
Религиоведом Дмитрий не был, но смутно помнил, что по строению нефов в алтарной части предполагались боковые двери. А если учесть, что внутри кирхи наверняка не было полностью изолированных частей и все коридоры так или иначе позволяли пройти куда угодно, оставалась ерунда – найти дорогу в темноте, не представляя плана здания, причем очень быстро. Плевое дело.
К счастью, особенно долго блуждать не пришлось. Едва Дмитрий окунулся в темноту узких каменных коридоров и тесных комнаток, как дальше его повел голос. Сначала неразборчивый, он постепенно становился все четче, превращался из басовитого гула в слова и предложения. И сказанное давало надежду, что к делу Шабалин все-таки еще не приступил.
«Это же значит, что он треплется уже часа полтора без перерыва. Какая жуть, но – как же повезло!»
– Люди не смеют, моя Дева, – вещал маньяк, видимо обращаясь к Ольге. – Не смеют, не желают, не верят, не знают, ничего не любят. Вознесение – вот цель и средство. Я, чьи лучшие стремленья, верю в приход к свету Знания, к Истине и Совершенству. Ты, моя Дева, совершенный инструмент, исторгающий эоловы тона. Крылья серафимовы, если угодно.
Ольга не отвечала, и Дмитрий искренне надеялся, что это потому, что у нее либо кляп во рту, либо она накачана миорелаксантами. В ином случае получалось, что обращаются уже к трупу, что было бы… странно. Очень. Отработанному инструменту вроде такое говорить смысла не было.
«Но какой поэт, однако. И псих. Вот что значит слишком много читать Блока, Гумилева и еще кого там…»
