Оглядываясь вокруг, Маринка отметила для себя, что многие юноши носили длинные, ниже мочек ушей, волосы. В те годы это чаще можно было встретить разве что у сельских учителей. Бросались в глаза у части молодых крепко зажатые в руках массивные длинные самодельные палки. В партере приметишь разве что тросточку или зонтик у кого-нибудь из пожилых людей.
И тот, которого приятель называл Петром, пришел в косоворотке, перетянутой нешироким ременным пояском, и так же, как другие на галерке, опирался подбородком на толстую суковатую палку, видно, хорошо отполированную временем. Его темные брови, словно два крыла, разлетались высоко над широкими раскрыльями носа, сильно изъязвленного оспой. Массивный нос подчеркивал худобу его изможденного лица.
И Петру Ермову вдруг бросился в глаза слегка вздернутый девичий носик на скуластеньком небольшом личике и перекинутая через плечо тяжелая, длинная русая коса.
Отсидев, правда не очень долго, за листовку, случайно обнаруженную в его инструментальном ящике дотошным мастером, он лишь вчера вышел на работу, но уже не в цех, а теперь на скромное жалованье режиссера в недавно открытый вечерний клуб при столовке, где до того бесплатно исполнял обязанности руководителя местного самодеятельного, или, как принято было тогда называть, народного театра.
«Эта птичка залетела сюда на галерку явно случайно, — с невольной неприязнью подумалось Ермову. — Ишь как вырядилась. Явно не нашенская…» Но тут же он забыл о ней, вновь целиком уйдя в беседу с приятелем.
И вдруг по рядам словно сильный ветер пробежал. Взволновался, взбурлил раек. Многие повскакивали с мест, стараясь заглянуть в партер.
— Робя, никак сам Горький? — звонко выкрикнул кто-то.
Маринка вместе со всеми привстала, всматриваясь в партер и в ложи бельэтажа.
— Да вон, вон… С новым режиссером в ложе… Вишь, еще стоит, разговаривает! — услышала Маринка негустой голосок того, которого звали Петром. Он призывал своего дружка взглянуть вниз.
Маринка теперь так глубоко наклонилась вперед, будто пыталась на крылышках элегантных буфов своего коротенького бархатного жакетика выпорхнуть с галерки, туда, в аристократично-чопорный партер. Ее ярко-желтая шелковая кофточка давно бы выбилась из-под модной атласной юбки, если бы ее не удерживал крепко широкий кожаный пояс. Маленькая, тарелочкой, шляпа чудом держалась на самой маковке Маринкиной пышноволосой головы. Серо-зеленые глаза девушки напряженно блуждали по ложам, выискивая того, чье имя сейчас было на устах райка.
— Осторожней, Маринка! — предупредил брат.
Но Маринка была поглощена увиденным внизу.
И Григорий Иванович с таким же чувством открытого восхищения смотрел на Максима Горького. Высокий, сутуловатый и еще совсем молодой, стоял тот в длинной черной суконной блузе, перехваченной узеньким кожаным ремешком. Наклонив слегка голову, он будто к чему-то прислушивался. На его прищуренные глаза падала теперь тень от густых каштановых бровей. Горький с легкой улыбкой увлеченно о чем-то рассказывал своему собеседнику, молодому, элегантно одетому господину. «Спутница его, видно, как и я, невысокого роста. Совсем молодая и очень приятная дама!» — жадно вглядываясь в ложу, подумала Маринка. Зоркий, наметанный глаз портнихи не мог не отметить и того, что одета была эта дама и модно и вместе с тем не броско, с какой-то подчеркнуто непринужденной простотой.
Ах, как чисто по-женски завидовала сейчас девушка с галерки невысокой милой даме, что сидела в ложе с Горьким! Ей искренне казалось, будто та, счастливая, просто купалась в теплых и ласковых лучах его очень нежного взгляда. И был этот взгляд чем-то необычен: такими глазами, быть может, смотрят лишь очень любящие люди. А на нее, на эту маленькую женщину, так смотрит сам властитель дум тысяч и тысяч лучших сынов России!
При мыслях обо всем этом трепетно и больно сжалось сердце девушки из райка. Ее вдруг охватило странное чувство сопереживания и душевной боли за него, этого великого человека, когда она увидела, как он, стеснительно отворачиваясь от собеседницы, долго кашлял, закрываясь большим батистовым платком, а потом, аккуратно сложив его, несколькими легкими движениями смахнул со лба предательские капельки пота и большой крестьянской ладонью пригладил копну своих длинных темно-каштановых волос. Маринке особенно все это было близко и понятно, потому что она не раз бывала свидетельницей подобных же приступов кашля у брата.
Знаменитый Горький был там, внизу, в ложах. А она, Маринка, далеко от него, на галерке. Но Маринка вдруг ощутила, что именно в эти минуты от него к ней протянулась невидимая, но крепкая и устойчивая духовная нить. И каким-то шестым чувством она поняла, что эта нить отныне никогда не порвется. У нее она теперь на всю жизнь.
Раздался удар гонга. Зажглись огни рампы, осветив занавес.
Молодой румянощекий блондин в традиционном длинном сюртуке объявил о начале концерта.
