По этому приглашению оба джентльмена (особенно мистер Уивл) называют столько разных яств и напитков, что с течением времени им уже становится трудно назвать что-нибудь достаточно внятно; однако друзья, уже в который раз и всякий раз по-другому, рассказывают каждому новому посетителю о том, какая ночка выпала им на долю, да что они сказали, да что подумали, да что увидели. Тем временем то один, то другой полисмен подходит к дверям и, протянув руку, приоткрывает их и заглядывает внутрь из мрака ночи. Не то чтобы у него зародились какие-то подозрения, но ведь ему не худо знать, что тут делается.
Так ночь движется своей тяжелой поступью и видит, что переулок все еще бодрствует в неурочные часы, все еще угощает и угощается, все еще ведет себя так, как будто неожиданно получил в наследство малую толику денег. Так ночь, медленно отступая, наконец, уходит, а фонарщик начинает свой обход и, как палач короля-деспота, отсекает маленькие огненные головы, стремившиеся хоть немного рассеять тьму. Так – худо ли, хорошо ли – наступает день.
А наступивший день, как ни мутно его лондонское око, может удостовериться, что переулок бодрствовал всю ночь. Не говоря уже о головах, что в дремоте опустились на столы, и пятках, что лежат на каменных полах, вместо того чтобы покоиться на кроватях, каменный лик самого переулка выглядит истомленным и осунувшимся. Но вот просыпается весь околоток и, услышав о том, что произошло, полуодетый, устремляется на расспросы, а у «шлема» и полисменов (которые, судя по их виду, волнуются гораздо меньше, чем переулок) хватает хлопот по охране дверей злополучного дома.
– Боже ты мой, джентльмены! – восклицает мистер Снегсби, подходя к ним. – Что я слышу?
– Что ж, все правда, – отвечает один из полисменов. – То-то вот и оно. Ну, не задерживайтесь, проходите!
– Но, боже ты мой, джентльмены, – снова начинает мистер Снегсби, довольно грубо оттиснутый назад, – я же только вчера вечером стоял у этой самой двери между десятью и одиннадцатью часами и разговаривал с молодым человеком, который здесь проживает.
– В самом деле? – отзывается полисмен. – Этого молодого человека вы найдете в соседнем доме. Эй, вы, там, проходите, не задерживайтесь!
– Надеюсь, он не получил повреждений? – осведомляется мистер Снегсби.
– Каких повреждений? Нет. С чего бы ему получать повреждения?
Мистер Снегсби так расстроен, что неспособен ответить ни на этот, ни на любой другой вопрос, и, отступив к «Солнечному гербу», видит там мистера Уивла, изнывающего над чаем с гренками в позе выдохшегося возбуждения и в клубах выдохнутого табачного дыма.
– И мистер Гаппи тоже! – восклицает мистер Снегсби. – Ох-ох-ох! Во всем этом поистине виден перст судьбы! А моя кро…
Голос отказывается служить мистеру Снегсби раньше, чем он успевает вымолвить слова «моя крошечка». Лицезрение сей оскорбленной супруги, которая в столь ранний час вошла в «Солнечный герб», стала у пивного бачка и подобно грозному обвиняющему призраку впилась глазами в торговца канцелярскими принадлежностями, лишает его дара речи.
– Дорогая, – говорит мистер Снегсби, когда язык у него, наконец, развязывается, – не хочешь ли чего-нибудь выпить? Немножко… говоря напрямик, капельку фруктового сока с ромом?
– Нет, – отвечает миссис Снегсби.
– Душенька, ты знакома с этими двумя джентльменами?
– Да! – отвечает миссис Снегсби и холодно кланяется им, не спуская глаз с мистера Снегсби.
Любящий мистер Снегсби не в силах всего этого вынести. Он берет миссис Снегсби под руку и отводит ее в сторону, к ближнему бочонку.
– Крошечка, почему ты так смотришь на меня? Прошу тебя, не надо!
– Я не могу смотреть иначе, – говорит миссис Снегсби, – а хоть и могла бы, так не стала бы.
Кротко покашливая, мистер Снегсби спрашивает: «Неужели не стала бы, дорогая?» – и задумывается. Потом кашляет тревожным кашлем и говорит: «Это ужасная тайна, душенька!», но грозный взгляд миссис Снегсби приводит его в полное замешательство.
– Правильно, – соглашается миссис Снегсби, качая головой, – это действительно ужасная тайна.
– Крошечка, – жалобно умоляет мистер Снегсби, – ради бога, не говори со мной так сурово и не смотри на меня как сыщик! Прошу тебя и умоляю, – не надо. Господи, уж не думаешь ли ты, что я способен подвергнуть кого-нибудь… самовозгоранию, дорогая?
– Почем я знаю? – отвечает миссис Снегсби.
Наскоро обдумав свое несчастное положение, мистер Снегсби приходит к выводу, что на этот вопрос он и сам бы ответил «почем я знаю». Ведь он не может категорически отрицать своей причастности к происшествию. Он принял столь близкое участие, – какое именно, он не имеет понятия, – в одной таинственной истории, связанной с этим домом, и, быть может, сам того не подозревая, замешан и во вчерашнем событии. В истоме он отирает лоб носовым платком и вздыхает.
– Жизнь моя, – говорит несчастный торговец канцелярскими принадлежностями, – ты, надеюсь, не откажешься объяснить мне, почему, отличаясь вообще столь щепетильно примерным поведением, ты зашла в винный погребок до первого завтрака?
– А зачем пришел сюда
