Я откинула вуаль, положила руку ему на плечо и, глядя ему прямо в лицо, сказала, как горячо я благодарю его за ласковые слова и как радуюсь встрече с ним – радуюсь тем сильнее, что еще во время болезни решила поговорить с ним.
– Милая моя, – сказал Ричард, – с кем же мне еще говорить, как не с вами, если я жажду, чтобы именно вы меня поняли.
– А я хочу, Ричард, – отозвалась я, покачав головой, – чтобы вы поняли другого человека.
– Ну, раз уж вы с самого начала завели речь о Джоне Джарндисе… – проговорил Ричард, – ведь вы намекаете на него, надо думать?
– Конечно.
– Тогда я тоже скажу сразу: я очень рад поговорить о нем, так как стремлюсь, чтобы вы меня поняли именно в этом отношении. Чтобы поняли меня вы, заметьте себе: вы, дорогая! Ни мистеру Джарндису, ни мистеру Кому-угодно я не обязан давать отчета.
Мне стало горько, что он заговорил таким тоном, и он заметил это.
– Ну, хорошо, хорошо, милая моя, – сказал Ричард, – пока не будем спорить. Мне хочется взять вас под руку, тихонько войти в ваш здешний деревенский дом и сделать сюрприз моей прелестной кузине. Как вы ни преданы Джону Джарндису, вы разрешите мне это, надеюсь?
– Дорогой Ричард, – ответила я, – вы знаете, что вас радушно примут в его доме, – а ведь это ваш родной дом, если только вы сами пожелаете считать его родным, – и так же радушно вас примут и здесь!
– Вот это слова самой любезной хозяюшки на свете! – весело воскликнул Ричард.
Я спросила, как ему нравится его профессия.
– Что ж, в общем она мне нравится, – ответил Ричард. – Все обстоит хорошо. Она не хуже любой другой – на время. Вероятно, я брошу ее, когда дела мои, наконец, уладятся, а тогда продам свой патент и… впрочем, не будем сейчас говорить обо всей этой скучной чепухе.
Такой молодой, красивый, ничуть не похожий на мисс Флайт! И все же как жутко напоминало о ней хмурое, нетерпеливое беспокойство, промелькнувшее в его глазах!
– Я сейчас в отпуску и живу в Лондоне, – сказал Ричард.
– Вот как?
– Да. Приехал последить за своими… за своими интересами в Канцлерском суде, пока не начались долгие каникулы, – объяснил Ричард с деланно-беспечным смехом. – Наконец-то мы сдвинем с места эту долголетнюю тяжбу, обещаю вам.
Надо ли удивляться тому, что я покачала головой?
– По-вашему, это неприятная тема? – И вновь та же тень скользнула по его лицу. – Так давайте пустим ее по ветру – по всем четырем ветрам – хотя бы на нынешний вечер… Пф-ф!.. Улетела!.. А как вы думаете, кто здесь со мной?
– Мистер Скимпол? Я как будто слышала его голос.
– Он самый! Вот человек, с которым мне так хорошо, как ни с кем другим. Что за прелестное дитя!
Я спросила Ричарда, знает ли кто-нибудь, что они приехали сюда вместе. Нет, ответил он, этого не знает никто. Он пошел навестить милого старого младенца, – так он называл мистера Скимпола, – и милый старый младенец сказал ему, где мы находимся, а он, Ричард, сказал тогда милому старому младенцу, что ему очень хочется съездить к нам, и милый старый младенец напросился к нему в спутники; вот Ричард и взял его с собой.
– Я ценю его на вес золота, – даже втрое больше, чем он весит – а уж о тех жалких деньгах, которые я уплатил за его проезд, и говорить нечего, – сказал Ричард. – Такой веселый малый. Вот уж непрактичный человек! Наивен и молод душой!
Я, правда, не видела никакой непрактичности в том, что мистер Скимпол катается за счет Ричарда, но ничего не сказала. Впрочем, сам мистер Скимпол вошел в комнату, и мы переменили разговор. Мистер Скимпол был счастлив видеть меня; сказал, что целых шесть недель лил из-за меня сладостные слезы радости и сочувствия; в жизни не был так доволен, как в тот день, когда услышал о моем выздоровлении; только теперь начал понимать, какой смысл имеет сплав добра и зла в нашем мире; почувствовал, как высоко он ценит свое здоровье, когда слышит, что болен кто-то другой; не может утверждать наверное, но, возможно, это все-таки в порядке вещей, что «А» должен косить глазами, чтобы «Б» осознал, как приятно смотреть прямо перед собой, а «В» должен ходить на деревянной ноге, чтобы «Г» лучше ценил свои ноги из плоти и крови, обтянутые шелковыми чулками.
