– Федька Песков! А мы ж его в лесу встретили, когда он уже домой пробирался. Спрашиваем, где его носило. На Кресельцы подался, говорит, работы искать, а красные у него хотели лошадь забрать – едва мол упросил оставить. Мы и поверили. Ах ты черт! Из рук упустили!
У двери уже скопилась порядочная толпа. Девушки, заглядывая в сени, плачут. Степан, сосед атамана, с горящим от ярости взглядом сжимает винтовку побелевшими пальцами. У него «товарищи» отняли последнего коня, обесчестили двух дочерей (одну малолетнюю).
– Главное, что мы знаем проводника. Теперь не убежит. А вот кто их предупредил и вывел из села по той тропке?
На мрачных лицах собравшихся ничего не отразилось. Всех терзал тот же вопрос. Среди заплаканных девушек была и сирота Палазя – служанка местного богача Сидора Гунявого. Незаметно для прочих она подала мне знак и вышла на улицу. Следом вышел и я.
– Пан Зализняк, я скажу вам, кто виноват. Это мой хозяин. Он крепко сердит на Чучупаков за то, что самый близкий надел из господского сада отдали вдове Явдохе, а не под его новую усадьбу. Он уже и лес навозил туда, чтобы стройку начать, а Петро велел убрать.
– А ты откуда знаешь, что это Сидор?
– Слышала. Наша хата приглянулась тому москалю, который у них за старшего. К нему заходили солдаты, так он говорил, что привал на два часа – коней покормить и самим поесть. Людям приказал, чтоб варили для них обед. Они ж не знали, что тут много казаков и что люди берут ружья и выбираются из села. Бахвалился: «Мы в лесу всю вашу банду перебили и в плен взяли». А потом стал руки распускать, щипаться, так я убежала и спряталась в риге за солому. Потом слышу, хозяин идет, а за ним чуть погодя и москаль этот самый. «
Палазя сильно взволнована. Жму её руку.
– Хорошо. Только никому не слова.
– Не скажу.
Поворачиваю обратно и замечаю за хатой Ганну Эрестовну, которая ютится на завалинке, уронив голову на колени. Рядом стоит маленькая Лида, прижавшись личиком к плечу матери. На улице холодно, но одеты они легко. Отзываю в сторону Степана[177] и поясняю, что делать дальше. Потом иду на задний двор. Обманывать себя нечего: Петра уже нет среди нас, хотя формально он пока что жив – но я пытаюсь успокоить вдову, как будто еще не всё потеряно. Она сидит, не шелохнувшись, затем встает и молча, обхватив голову руками и раскачиваясь, уходит на леваду.
Лида, недоуменно глядя ей вслед, обнимает меня за колени.
– Папу большевики забрали… Они его расстреляют.
С горечью прижимаю её к себе.
– Ну что ты, Лидуся! Не расстреляют. Мы сегодня же отобьем.
Встрепенувшись, впивается мне в глаза пронзительным взглядом.
– Я тоже с вами пойду.
От Чигирина доносится гул сражения. К вечеру всё стихает. Головковцы докладывают, что Коцура вытеснили из города в Суботовский лес.
Уже затемно собираемся на хуторе. Приходят Ханенко, Гриб, Семен и Олекса Чучупаки, два конника из тех, что были на Кресельцах. Устанавливаем, как всё произошло. Вражеская кавалерия внезапно выехала из чащи перед самым лесничеством. Заметив оседланных лошадей и часового, принялась брать здание в кольцо. Часовой выстрелил, все выскочили наружу и запрыгнули в седла.
Василь, усевшись на Зирку, проредил огнем из льюиса красную лаву с одной стороны и помчался наверх в заросли, приказав остальным, чтобы спасались поодиночке. Тем временем Петро, Гриб и Солонько выводили своих лошадей из конюшни. Высоченная кобыла боровицкого атамана зацепилась в дверях конюшни, прижав к ним хозяина. Петро остался внутри, а Гриб пролез между ногами кобылы на двор, куда уже ворвались большевики, и вскочил на моего Абрека. Тот вынес Гриба из-под носа замешкавшихся красных, прямо сквозь их строй, и обогнал через минуту, под свист пуль, Пономаренко, Ханенко и братьев Чучупаков с казаками, которые успели уйти чуть раньше.
Враги бросились вдогонку. Василь поливал их на скаку очередями, кое-кто поддерживал его выстрелами из карабинов. Уже одолев подъем, Зирка, услышав ржание жеребцов внизу, заартачилась и понесла хозяина назад. Атаман боролся с ней, пока его не окружили. Затвор льюиса, очевидно, к тому времени заклинило. На помощь прийти было некому – казаки рассыпались по лесу и за каждым гналось самое меньшее по десятку большевиков.
