Ну а после заполнения опросника, нас стали вызывать по одному и первым на прокрустово ложе имени Люшера, попался Аким. Посмотрев на зеленый и желтый квадраты, Аким заявил, что видит муравья вожделеющего слониху. Борька сказал, что предложенные ему цветовые комбинации, наводят его на мысли о женской бане. Птица, честно признался, что боится красного цвета, так как он напоминает ему о медведице в брачный период… и. т.д. Причем Андрей, Таракан и Арканя, изображали нормальных испытуемых, то есть без отклонений.
Последним, к порядком дезорганизованному коллеге Фрейда подсел я, проведя на него впечатление стандартного испытуемого и почти совсем успокоив. Спросил на последок, какой он как специалист даст диагноз, человеку, который привык ходить все время с топором и испытывающем по утрам, любовное влечение к поющим птицам (слова секс и эротика, тогда в СССР не было). Психолог, который почти успокоился, менторским тоном объяснил мне, что описанный индивид, явно имеет склонность к физическому насилию и возможно даже является латентным зоофилом (причем понятие термина зоофил он мне объяснил, а про латентный нет).
Я безмерно загрустил и сказал, что ну никогда не ожидал от Эдуарда Хиля таких дурных наклонностей. И в ответ на изумленный взгляд оппонента, выдал, что вопрос мой произрастал из популярной песни Хиля: «Эге гей, Привыкли руки к топорам, Только сердце непослушно докторам, Если иволга поёт по вечерам».
Но теперь мне все ясно и спасибо товарищ, что все разъяснили. А когда через неделю, наш генерал устроил нам допрос по поводу этого тестирования, мы честно ответили, что доктор нам понравился, только он немного странный. Всем сказал, что любит медведей и песни Эдуарда Хиля. Одно слово, психология.
Нам надо было проехать еще пару сотен километров по «Культурному уровню» до ближайшего тоннеля вниз, но увидев на виртуальной карте обозначение «Вернисаж», я конечно не смог проехать мимо, да и Мей была не против. Это были тоннели увешенные диптихами в виде портрета художника и его картины. Были знакомые полотна, а были и абсолютно неведомые и фантастические, например, дракон штурмующий танковую колонну. Эта картина весела рядом с полотном Давида «Свобода на баррикадах» и «Менинами» Веласкеса. Мы битый час, забыв обо всем бродили по «лунному вернисажу», и тут Мей остановилась, как вкопанная с ненавистью уставившись на картину, изображающую, какой-то парад. По площади, мимо трибуны маршировали явные китайцы в светло синих мундирах, причем тащили на себе пулемет «Шварцлозе» на стационарном станке, а среди стоящих на трибуне я увидел знакомое лицо и напрягнувши память, я узнал Сунь Ятсена и рядом с ним вроде стоял молодой Чай Канши. Мей буквально вызверилась на них и пояснила мне, что именно благодаря этим людям, Китай понес многомилионные жертвы. Пройдя в тоннель явно Русской живописи и минуя Шишкинске «Утро в Сосновом лесу», я увидел картину знакомого художника из той жизни. Это было полотно «Концерт», художника Константина Канского, я даже вспомнил свою эпиграмму на это произведение искусства…
Корчма вечерняя шумит
Абсента флер, табачный дым
Оркестр устало выдаёт
Обычный танцевальный стрим
Поет певица легкий свинг
Флейтист в эфир вонзает ноты
И банджо держит музыкант
Похожий так на Дон-Кихота
Я прикоснулся к раме картины рукой и вдруг холст засветился, багет раздался в высь и в ширь, и перед нами открылся вход в кабачок, откуда неслась простенькая но веселая музыка музыка. Мы с Мей не раздумывая шагнули вперед… Перед нами открылся реальный интерьер кабачка то ли XVII, толи XVIII века. Пахло вином, фруктами и копченостями. К нам сразу ринулся трактирщик и кланяясь пригласил господ демиургов к столу, куда две служанки сразу натащили кувшинов, бутылок и тарелок. А музыканты грянули «Рюмка водки на столе». Мы проверили яства анализаторами, и убедившись, что еда и напитки безвредны, осторожно отведали их, а потом удалились, выйдя прямо сквозь замерцавшую стену назад в вернисажный тоннель. А потом я увидел картину Верещагина «Наполеон на Бородинском поле» и что-то меня повело. Я потрогал раму картины и когда окно в 1812 год раскрылось, я высунулся из картины на Шевардинский холм, выдернул из кобуры оба скорчера (увидя в арсенале Бункера левую и правую наружные кобуры я взял себе два ствола) и открыл огонь на поражение. Сметя Бонапарта и его штаб, я перенес огонь на его гвардию и стрелял до щелчка, после чего втянулся назад, перезарядил оружие и достав золотую фляжку с Henri IV, Cognac Grande Champagne, припал к ней, с чувством выполненного долга. Потом я перевел взгляд на картину и с удовольствием увидел землю покрытую телами лягушатников-агрессоров, подумав при этом, что в этой локации, Москва не сгорит и кремль не разграбят.
