– Ну, идите, что ль, – сказал он. – В ту вон дверь. Тот покой пройдете, а за ним в другом патриарх ваш и есть. Пошел бы с вами поглядеть, да на крыльце надо стоять. Как пойдешь назад, стукни, я тебе открою, погляжу, как твой брат рукой да ногой двигать будет.
Он усмехнулся, запер дверь и, слышно было, задвинул снаружи засов.
Михайла укоризненно поглядел на Степку.
– Дурень ты! С чего ты ему молвил, что бояре нищих гонцами посылают. Вот они и станут всех нищих без пропуску ловить да обшаривать.
– А тебе что? – огрызнулся Степка.
– Говорю – дурень. Я ведь тоже скоро гонцом по городам пойду, они меня и поймают.
– И я с тобой, – заявил Степка.
– От тебя большая защита, прервал его Михайла. – Ну, идем покуда до великого патриарха. Ух, боязно мне! Владыка ведь! А я что? Холоп.
– Чего боязно! – бахвалился Степка. Я в Тушине сколь разов патриарха видали под благословенье подходил. Знаю как.
А патриарх Гермоген в этот день себя не помнил от злобы на поляков и особенно на русских переметчиков. Правда, он и сам не очень хорошо разбирался в делах государских. Раньше он гневался на Шуйского за то, что он живет несправедливо, с колдунами знается, а потом на черный народ, который, не спросясь патриарха, свел Шуйского с престола. Кого на престол сажать, он и сам не знал, знал твердо только одно: что патриархом он посажен, чтоб охранять православную веру, а ляхи его засадили в тесные кельи, никого к нему не пускают, а русские перебежчики ругают и поносят его, самого Патриарха. Он не предвидел, что это только начало тех тяжких испытаний, какие его ожидали.
Когда поляки увидели, что заточение не пугает Гермогена и не заставляет его подчиниться им, они стали морить его голодом, требуя, чтобы он рассылал по всей Руси грамоты, запрещая православным итти под Москву и биться с ляхами. Слабый, одинокий старичок держался твердо. Он много не рассуждал, он знал одно: что поддаться ляхам нельзя. И с тех пор им не удалось вырвать у него ни слова в свою пользу. Он все перенес и умер в заточенье, заморенный голодом поляками, неза долго до того, как они стали сами голодать в Кремле, осажденные русскими. Но сейчас до этого было еще далеко. Он только что очутился в заточенье, не зная, насколько сильны в Москве поляки, и был переполнен кипящей злобой, которую ему необходимо было перед кем-нибудь излить.
Михайла тоже этого не знал и представлял себе патриарха во всей его силе и славе. Подойдя к двери, Михайла потянул за ручку, но дверь была заперта.
– Владыка святой! – несмело проговорил Михайла, дергая дверь.
В соседней горнице раздались быстрые шаркающие шаги.
– Кто там? – проговорил сердитый дребезжащий, старческий голос. – Наслушался я вашего лаю. Дайте хоть богу помолиться.
– То не ляхи, святой владыка, – пробормотал Михай ла. – То мы, православные хрестьяне, до твоего преподобия.
Ключ со звоном щелкнул, и дверь приотворилась. В отверстии показалась старческая голова с висящими прядями седых волос и с реденькой сивой бородкой. Маленькие острые глазки сердито сверкали.
Степка двинулся было к патриарху и сложил руки щепотью, чтоб принять благословенье, но Гермоген и не посмотрел на него.
– Ну, чего вам, православные? – заговорил он часто и гневно. – Чай, видите, каково вашему владыке. Ишь те псы смердячие чего учинили! На великого патриарха руку подняли. А все Михалка Салтыков да Андронов Митька. С ножом на своего пастыря бросаться! Небось, как я Митьку Андронова с собора выгнал, поджал хвост, страдник. Да погоди, дай срок, я и из Салтыкова пакость посохом выбью.
Михайла совсем опешил. Не таким вовсе представлялся ему патриарх. Когда Ваську Шуйского снимали, не рассмотрел он его. Далеко стоял, да и не то на уме было. И не слыхал его вовсе. Маленький какой, да сердитый. Посохом в пол стучит, ругается. Но сейчас же Михайла опомнился. Великий грех про святого владыку так помышлять. От бога же он поставлен. Стало быть, так надо. И он покорно опустился на колени (Степка за ним) и стал благоговейно слушать дальше.
А Гермоген, не раздумывая много о том, кто такие эти люди и зачем они пришли, увидел в них только православных, перед которыми он может излить всю свою ярость и на ляхов, и на всех, кто не почитал его, патриарха.
– А все с того пошло, продолжал Гермоген, что помазанника божия с престола насильством свели смерды. Все с того! Захарка тоже за полы меня хватал в те поры. Мало их Василий Иваныч учил. Надо бы весь посох об их обломать, чтоб и думать забыли на божия помазанника руку поднимать. Сказывают, к Жигмунту еретику увезли Василья Иваныча. Тот не выпустит, а то бы мы его вновь на престол посадили. На-кось, выкуси! Это что, что постригли его. Неволей постригли. Не он ответствовал, когда постригали, а Васька Тюфякин. Стало быть, Тюфякин и есть инок, а Василий Иваныч как был царь, так и остался.
Собственные слова еще больше разжигали Гермогена, и он совсем забыл, кому он все это говорит.
