– Никогда я той грамоты не писал, никогда не приказывал казаков топить, – твердо повторил Ляпунов – А грабить тоже не приказывал, то так. И Иван Мартынычу не один раз говорил, что не гоже казакам, словно разбойникам, православных христиан грабить. То так. От того не отрекаюсь.
– Грабити! – раздались возмущенные крики. – А чого ж кормов на даете? Мы за виру православную кровь проливаемо, а голодом сидим! От же для москалив е, а для нас нема ничого. Хиба то по-божьи?
Возмущенные казаки с красными, сердитыми лицами все ближе подступали к помосту. Заруцкий отошел в сторону. Кто-то из поручителей сказал было, что надо бы созвать совет всего ополчения.
– Оправят! Звисно, оправят! – кричали казаки. – Нехай нашему кругу отповедь дае. Мовчит вин! Молви, Прокопе! Чого мовчишь?
Ляпунов стоял на помосте, глядя сверху на обступивших его казаков, и молчал.
– Потоплени! – крикнул Заруцкий. – Кажить нам усим, як то було, що вас Матвий Плещеив потопити велив.
Он хорошо понимал, что после такого рассказа Ляпунову не сдобровать.
К толпе вытащенных из воды подошел атаман Заварзин и, хлопнув по плечу одного из казаков, сказал ему:
– Кажи, Данилка, усе кажи, як вы ихалы.
– Та у нас, Симон Ондреич, который день ни муки, ни живности немае. Аж животы пидвело. Слыхали мы що у монахив з Миколы на Угрише богато и хлиба, и живности, и тии монахи не гонять голодних – подають. Приихалы мы в монастырь. Монахи сперва було не хотилы ничого давати – кажуть: «Мы б далы, у нас е. Та тильки Прокопий Петрович на приказав. Воеводам щоб давать, а те в же делити будуть».
Сразу же кругом поднялся грозный гул:
– И сам не дае и другим на позволяе! Голодом поморить хоче!
– Сказывай, Данилка! – крикнул атаман.
– Як мы казали, що другий день ничого не или, так монахи почали нам носить хлиба, муки, живности разной гусив, курей, аж боровов пару пригналы. Мы им ноги вяжимо, щоб на коней взять, а тим часом слышим – скачут вершники [
Ну, мы бачимо-их по три чи по чотыри на одного, и складаем усе на землю. А вони к соби на седла приторочають. А там Матюшко кричит: «Вяжить их, вражат!» Покидалы воны на землю сабли наши та руки-ноги вяжуть. Мы гадали – повезуть нас кудысь. А як усих звязалы, вин знову кричить: «Кидайте их в воду. Ставок там на дуже велыкый.»
Толпа вновь загудела и плотно подступила к помосту. Заруцкий велел Данилке продолжать.
– Ой, браты! – завопил Данилка. – Що тут було! Мы кричим, и монахи кричать та его молять, щоб не топив крещеных людей. И вин свое: «Кидайте, щоб иным нэ повадно було! И почалы воны. По два чоловика хватають, раскачають та й в воду! Мы бьемся, а воны швидче та швидче. Зараз усих покидалы. Потопли б уси, як бу не товариство.
Тут уж толпу точно вихрем подхватило. С воплями казаки кинулись на помост, крича:
– Душегуб! Потопитель!
В один миг они взобрались на помост. Схватили Ляпунова и поволокли вниз.
Перепуганное казачье начальство скорей оттащило Заруцкого в сторону, чтоб разъяренные казаки не затоптали его в свалке. Трубецкой и Толстой пытались прорваться к Ляпунову, защитить его, кричали: «Мы за его порукой», но их отшвыривали прочь.
Громадная толпа навалилась на Ляпунова. С дикими воплями его тащили в разные стороны, рвали на части, топтали, осыпая руганью. Вопящий клубок, поднимая пыль, мотался по лугу, обрастая сбегавшимися со всех сторон казаками. Они тоже хотели прорваться в средину, чтоб самим пнуть Ляпунова или хоть плюнуть на него.
Спасти его уже никто не мог. Криков поручителей нельзя было и расслышать. Они тонули в общем неистовом шуме. Внезапно на опустевший помост, вырвавшись из толпы, вскочил Иван Никитич Ржевский, исконный враг Ляпунова, нападавший на него в совете ополчения. Махая саблей в воздухе, он что-то кричал, весь красный, злой, в съехавшей набок папахе. Сначала ничего нельзя было расслышать, но постепенно шум стал немного стихать, на Ржевского оглядывались, и наконец донеслись, заглушая общий гул, сердитые слова:
– …зря убили Прокопья… Прокопьевой вины нет!
Тут не остывшее еще бешенство вдруг вспыхнуло с новою яростью. Бросив растерзанный труп Ляпунова толпа ринулась к помосту, опрокинула его, разнесла в щепы и в один миг зарубила саблями неожиданного защитника Ляпунова.
Кто-то крикнул, что, верно, Прокопий много награбил. В его дому, наверно, большие богатства собраны. Часть толпы сразу же помчалась к лагерю. Но многие не побежали за ними. Смущенные внезапной и явно несправедливой расправой с врагом того же Ляпунова Ржевским, они разбредались, обходя окровавленное месиво, оставшееся от начальника ополченья. Совершенно ошеломленный, Михайла топтался на месте, не отдавая себе отчета, что же теперь делать. Страшная судьба Ляпунова привела его в ужас, хоть он и не забыл про его страшный приказ.
