Охлопков с удовольствием подумал, что она еще вернется и они немного поговорят, пока все не выяснится… Он услышал, что к дому подъехала машина. Захлопали дверцы. Раздались веселые голоса. В окно Охлопков увидел милиционера с сумками, длинноволосого усатого парня, за ними шел еще кто-то.
– Здоров, – сказал милиционер, протягивая Охлопкову покрасневшую от увесистых сумок ладонь.
За ним с Охлопковым поздоровался длинноволосый усатый, его глаза пьяно синели. В кухню вошли еще двое. Никто не поинтересовался, что тут делает Охлопков. Все шумно начали раздеваться, радостно поглядывая на стол.
– Чего не раздеваешься? замерз? Сейчас согреешься, – сказал длинноволосый, доставая из холодильника бутылки.
– Тихо! кажется, наследник деда Гаврилы чем-то недоволен! – воскликнул скуластый сержант.
– Наследник Влада, – поправил его курчавый черноглазый парень, чем-то схожий с той молодой женщиной. Ну да, у него были такие же глаза, только поменьше.
– Он наследник славы, – сказал длинноволосый, расставляя бутылки.
Или Славы, Охлопков не понял.
– Вот именно! – подхватил сержант. – А я что говорю? Будет боец.
Невидимого фронта.
Кудрявый усмехнулся. Сержант зло и весело хлопнул его по плечу:
– Вот увидишь!
Длинноволосый откинул русую челку, радостно оглядел всех:
– За стол, братцы.
– Подожди, где Таня? – спросил кудрявый.
– Танька! Анька! – крикнул длинноволосый.
– Тш! – шикнул кудрявый. – Малец только успокоился.
– Пусть привыкает! – гаркнул сержант.
Вышла белобрысая девушка с косами.
– Ну чего вы орете?
– Сестренка, – сказал длинноволосый, – не ругайся, дай я тебя обниму. Садись с нами. Где Танька?
– Дайте ей опомниться.
– Ну!.. ну ладно, мы же… но мы начнем.
– Уже с утра начали.
– Ну… ну а как? такое событие. Где магнитофон?
– Вот уж нет! – отрезала девушка. – Не хватало этих дурацких…
– Аркадий Северный дурацкий? Вилли Токарев?.. Что б ты понимала, сестренка!
Девушка увидела Охлопкова. Он топтался у двери в полупальто, вертел шапку.
– Познакомь хотя бы с друзьями, – сказала она.
– Да ты всех знаешь.
– Нет, не всех.
Длинноволосый удивленно оглянулся. И тоже увидел Охлопкова.
– А-а?..
Охлопков объяснил, в чем дело.
– Соседка? Гм. Где соседка? – спросил длинноволосый.
Девушка пожала плечами.
– Так вы к Ирме? Она куда-то пошла.
– Спроси у Таньки.
– Та-а-нь!
– К кому бы он ни пришел – к столу! – воскликнул длинноволосый.
Сержант подступил к нему, взял из рук шапку, предложил снять пальто.
Охлопков уступил, присел.
– За железное здоровье Феликса! – гаркнул сержант, когда появилась улыбающаяся черноволосая женщина.
Зазвенели рюмки. Охлопков выпил водки.
– Еще неизвестно, – сказала молодая женщина.
– Все давно известно! – отрезал длинноволосый папаша.
– За Гаврилу Петровича! – провозгласил второй тост сержант.
Выпили.
Охлопков спросил у молодой матери, беспокойно поводившей глазами в сторону комнаты и прислушивающейся, не знает ли она, где Ирма. Она взглянула на него, наморщила слегка лоб, как бы силясь вспомнить, кто такой этот незнакомец в сером свитере, с курчавой светлой бородкой и какая-то Ирма, и Охлопков с хмельной ясностью внезапно увидел все со стороны, сам себе показался мелким, никчемным бездельником, много рассуждающим о ерунде и упускающим что-то главное. Для молодой матери они ничего не значили и едва ли вообще существовали. Небольшая плоть, завернутая в пеленки, исторгнутая ею в муках недавно и уже жившая по-своему, внесшая свой ритм сна и бодрствования, питания, заслоняла все и всех; вообще она смотрела как будто в перевернутый бинокль, удаляющий и умаляющий все и всех, и ее слух был настроен на определенную частоту, и отправления маленького тельца казались ей серьезней любых происшествий; она была как будто в облаке, и весь мир проплывал у нее под ногами. Все-таки она припомнила, что, кажется, соседка уехала, то есть нет, собралась уезжать, но еще не уехала, а поехала, возможно, за билетом… “Ее вещи там?” – спросила она у девушки. “Да”, – ответила та. Видимо, лицо Охлопкова приняло определенное и красноречивое выражение, так что девушка взглянула на него с любопытством, а в огромно-блестящих глазах матери промелькнуло что-то, словно бы в них сгустились кристаллики – и тут же исчезли, растаяли в горячем блеске, в темной волне беспокойства: из комнаты донеслись какие-то невнятные звуки, и она встала и ушла. Охлопков тоже засобирался.
– Стой! – приказал сержант.
Охлопков заявил, что дольше сидеть не может и должен уйти.
– Ну, по русскому обычаю: третью!
Охлопков опрокинул рюмку и не закусывая взял пальто, попрощался, вышел, вдевая руки в рукава, нахлобучивая шапку. У калитки стоял милицейский “уазик”. Мелькнула мысль попросить сержанта об одолжении… но передумал, вокзал недалеко: подняться на верхнюю улицу, перейти мост, дальше мимо церкви, еще один мост – уже над железной дорогой, и все. И он обогнул изгородь, перешел ручей, взошел на верхнюю улицу, оглянулся, не спускается ли трамвай, нет, трамвая не было. В холодном воздухе летела снежная крупа. Деревья матово лоснились ледяной коркой. И перила моста. Внизу темнела река.
