Наконец он вошел. Это был похожий на застывшую вулканическую лаву портовый грузчик, которого Андерс частенько видел возле кабаков Старой Гавани. Природа не обидела габаритами и Герарда, но этот парень был крупнее раза в полтора. Бугристый его торс обтягивала черная майка; на левом бицепсе у него синел такой же победительный псевдоримский факел, низ его торса декорировали синие купальные трусики, а ноги – красные дамские чулки, уже слегка рваные – словно из тех, что Герард пускал к концу базарного дня за пару центов. Мощные уступы этих кроваво-красных ног завершались расшнурованными альпийскими ботинками.
"Знакомься, Анди: это Рон", – сказал Герард.
"Рональд", – без тени улыбки уточнил тот и, пожимая руку Андерса (ее будто прищемило дверью), внимательно посмотрел ему в глаза.
До Андерса стало потихоньку доходить. Смысл просачивался медленно, словно нехотя; ему противодействовала универсальная, почти непроницаемая в своей тупости фразочка-заглушка:
"А вот меврау ван Риддердейк о нас говорить бы не надо… – сказал Герард. – Слишком благочестивая, чтобы внимать… – Он плеснул себе еще пива и громко, по-лошажьему отхлебнул. – Но мы с тобой ведь тоже благочестивые и набожные, да, Ронни? Тебе налить?"
Рональд поморщился. Он скрутил сигаретку и, чтобы ее заклеить, высунул мокрый напряженный язык.
"Хотя священник сказал, что Господь наш изблевывает из всепрощающих уст Своих таких парней как мы…– продолжал Герард. – Даже Он изблевывает, каково? А я, кстати, в это не верю…"
Он уже крепко набрался.
"Кончай ты, Герри, – сказал Рональд. – И дай-ка чего-нибудь пожрать. Я к Маартену тороплюсь".
"Может, не пойдешь сегодня к Маартену?.." – как-то полувсхлипнул Герард.
"Чего это я не пойду? – сказал Рональд. – Еще как пойду".
"Может, вместе пойдем? – предложил Герард. И, не дав тому отозваться, опередил: – Хочешь, я свой свитер черный шотландский тебе подарю? Новый совсем! Чистая шерсть! Порно!.."
"Иди в задницу", – сказал Рональд.
"А почему мне к Маартену нельзя"?
"Тебе никто не сказал: нельзя. Хочешь смотреть – иди".
"Я люблю тебя, Рон", – простонал Герард.
"Я люблю тебя, Герри", – словно паролем ответил Рон.
Герард мгновенно размяк:
"А я, знаешь, – самодовольно бросил он Андерсу, – скоро с чулочками-то завяжу-у-у…"
"Почему?" – из ложно понимаемой вежливости спросил Андерс. Ему давно надо было уйти: он чувствовал себя, как полумертвый гуманитарий, ошибкой забредший на лекцию по физике твердого тела.
"А мы с Рони кое-что другое будем продвигать… есть некоторые рыночные ниши… они не заполнены…" – он вопросительно посмотрел на Рональда; тот махнул рукой – ладно, валяй, под твою же ответственность…
…На йодистой фотографии в стиле двадцатых годов белели три фигуры. Слева был юноша, почти мальчик, очень худой, с трогательно-беззащитным, как у молодого подраненного оленя, очерком всего тела; он лежал спиной на письменном столе, украшенном мраморной миниатюрой Колизея. Как и две другие фигуры, он был полностью обнаженным; ноги его, по-женски закинутые назад, к голове, и широко разведенные, были захвачены за лодыжки нежными его кистями – четко виднелись обкусанные ногти на худых влажных пальцах, украшенных множеством дешевых перстеньков. В мальчиков зад, торсом вплотную, то есть
…А все-таки не зря я к нему сходил, – соврал себе на улице Андерс. – Хоть на часок отвлекся.
Наиболее же искренняя мысль формулировалась трудно… Хотя бы потому, что она была вполне банальна, а потому, скользкая, увертывалась, – и, главное, потому, что она, эта мысль, совпадала с конкретной причиной, приведшей его к "другу детства": я ничего – ровным счетом ничего – не знаю о человеке, которого считал близким… Считаю?.. Нет, все же – "считал"…
Вернувшись домой, Андерс, в одежде, чего с ним никогда не бывало, прямо посреди бела дня, рухнул в постель. Властный и ласковый осьминог, обволакивая его мозг, впрыснул туда свой густой, обильный сок сна.
4.
