Но Андерсу тогда это не казалось красивым. Тогда он вовсе не обладал таким тяготением к деревьям. Он любил открытые пространства своей страны – открытые везде – вот взять хотя бы отшторенные по вечерам окна: жилище видно насквозь, то же самое, считал он, должно быть и на кладбищах… Такими же, считал Андерс, должны быть идеальные ландшафты. Прозрачность во всем - как форма честности и доверия к миру… Андерс не понимал выражения
Но с некоторых пор… Он стал иначе воспринимать само небо своей страны. Оно было низким – и человек под ним испытывал то же самое, что чувствовал теперь Андерс, то есть, что испытывает букашка, попавшая под объектив микроскопа. Некий Глаз, чей взгляд, сквозь окуляр и тубус, был нацелен конкретно на данную букашку, принадлежал вовсе не добренькому Отцу и вовсе не Пастырю – мудрому, дальновидному, всепрощающему. Он принадлежал холодному исследователю и аналитику – с непостижимыми для букашки планами, оценками, целями. Спрятаться, схорониться? Но где? И потом: как вот так лежать в могиле – под открытым небом, хоть и заваленному землей, хоть и придавленному камнем, а все равно - словно голому, словно даже без одеяльца… Действительно, как это бесприютно!
Хор пел: "Podsosno-о-о-iu, zeleno-о-о-оiu, spat’ polozhi-i-i-i-i-iteеvy-y-y-y-yme-nia-a-a-a-a…" Жена объясняла Андерсу, что люди ее краев предпочитают быть похороненными в тени деревьев… "Словно под куполом шатра, понимаешь? – добавляла она. – Словно под своей собственной уютной крышей… Да и родственникам приятно", - снова добавляла она после каких-то мыслей.
12.
В этой стороне кладбища, более старой, где покоился отец Андерса, плоские надгробные плиты лежали густо, в угнетающей тесноте, словно койки в военно-полевом лазарете, запредельно переполненном после удачной атаки противника.
Андерс расчистил снежок, и на могильной плите проступила черная надпись:
"Я из-за него всегда плохо спала, - сказала меврау ван Риддердейк, – приезжал поздно, а уезжал рано. – И добавила: – Да, брак – это серьезное испытание, посылаемое нам милосердным Господом".
После чего сдержанно перекрестилась.
"Мама, почему ты отдала его в дом престарелых? – неожиданно для себя спросил Андерс. – Ведь у него, по болезни, плохо действовала лишь одна рука. А все равно это именно он все делал по дому! И потом: как ты смогла его туда устроить? – он хотел сказать "упечь", но сдержался. – Ведь ему не было и пятидесяти!"
Меврау ван Риддердейк непонимающе взглянула на сына. Ее взгляд означал: это, видимо, мне снится? Затем она поджала губы, презрительно вздернула брови, полуприкрыла глаза и многозначительно отчеканила:
"Ты не можешь знать всего. – Вздохнула, вновь перекрестилась и неукоснительным, бессменным тоном непогрешимости повторила: – Да, брак – это серьезное испытание, посылаемое нам милосердным Господом".
13.
"Подвезешь меня к станции?" – спросил Андерс.
"А что случилось?"
"Я без машины. Она не в порядке".
Андерс врал, чего с ним практически не бывало.
Он допил причитавшуюся ему чашечку чая у нее дома. Просто ему хотелось побыть с матерью еще, хотя бы несколько минут. И ему хотелось невозможного – чтобы мать позаботилась о нем.
Он густо покраснел – от всего сразу. Но мать не заметила этого.
"А что случилось с твоим авто?" – поливая цветы, машинально поинтересовалась меврау ван Риддердейк.
"Тормоза сдали".
"Так почему бы тебе не пройтись пешком? Врачи говорят, это полезно".
"У меня нога левая не в порядке".
Что случилось с ногой сына, меврау ван Риддердейк уточнять не стала.
Она начала собираться: поправила перед зеркалом волосы, брызнула на них парфюмом, слегка подкрасила губы, сняла ворсинки с пальто…
Годы ничуть не уменьшили прямизну длинного, словно бы вытянутого ее тела. Наоборот, с годами ее худоба усилилась. В молодости, возможно, такое строение фигуры выглядело грациозным…. Волосы, довольно густые, мать стригла коротко, и они стояли торчком, словно щетина аккуратной металлической щетки. В целом, к семидесяти годам, она стала отчетливо напоминать деревянную палку со стальным набалдашником на конце.
Они сели в машину. Наступил вечер. Весь короткий путь до вокзала они ехали по дороге, усеянной разноцветным серпантином и конфетти. Был конец детского праздника.
У железнодорожной станции "Vlaardingen Centrum" оба вышли из машины. Было уже совсем темно. Горевшие фонари только подчеркивали темноту вокруг.
"Спасибо тебе, мама", – сказал матери Андерс, обнял и поцеловал ее.
