Впервые в жизни хореограф ненавидел созданные им персонажи. И, как ни странно, находил в этом утешение. Раньше он нежно любил каждый образ, шлифовал бархоткой, покрывал позолотой, оправлял в дорогие одежды – делал все это затем, чтобы и публика полюбила их и воздала за талант и красоту. А теперь сила возникшей в нем ненависти могла бы поспорить с силой давешней любви.
Дверь гримерки распахнулась и явила в проеме пылавшего очами Алтухера. За его спиной маячила администраторша, обмахивалась рекламным буклетом, вздыхала приоткрытым ртом и полновесной грудью.
– Что это сейчас было? – призвал к ответу финдиректор.
– Ты не поймешь. А я не обязан объясняться, – ответил хореограф, уже понимая, что поток зрительского недоумения не остановить и этот водопад сейчас обрушится на его голову.
– Ну-ну… Мне лично было неудобно на это смотреть. Что ж ты так разнагишался, дурачок? Публике надо понарошку!
– Да ты просто не понимаешь, откуда что берется! Я не ради публики! Оно само лезет!
– Залевский, ты превзошел себя! Ты сдурел? Нет, ты, конечно, известный реформатор-мистификатор, и твои спектакли никогда не были девственными, но это же – беспредел!
Алтухер рванул дверцу тумбочки, достал подарочную бутыль коньяка, вскрыл и отхлебнул из горлышка. Залевский скривился и подвинул к нему пузатенький бокал.
– Пределы, Миша, они – в сознании. А сознание – область малоизученная. У некоторых работает в режиме проблескового маячка: то потухнет, то погаснет. Нестабильно, короче.
– Смеешься, да? Так я еще не видел ни одного балета, чтобы на афише было указано «18+»! К нам же люди семьями ходят! Что они подумают?
– Я не про «думать», а про «чувствовать». Они приходят сюда чувствовать. Нутром. И ты вообще мало что видел. Ты говоришь, как человек, у которого дома на стене висит «Утро в сосновом бору». Убей в себе стереотипы, жахни матрицу, – пробормотал утомленный хореограф, не замечая, что перешел на язык мальчишки.
– Общественное мнение – стереотипично, чтоб ты знал! – взорвался финдиректор. – Не говоря уже о прессе и интернете! Вот тут нас ждет жесткий церебральный секс! Попомнишь мое слово! Гастроли накроются! – с каждым выплеснутым словом Алтухер заводился все больше. – Да ты нас без штанов оставишь, ёпт! Вот это будет эротика! Зачем эта жесть натуралистическая, притом из жизни насекомых?
– Да, я на бабочках объясняю. Это аллегория.
Залевскому нравилось дразнить вспотевшего от негодования финдиректора. К тому же он ощущал потребность разрядить чувственный накал, который накрыл его во время спектакля. Алтухер служил теперь клапаном, через который он стравливал давление.
– Ладно бы еще одни бабочки совокуплялись, а то ведь… Где ты этого понабрался? В интернете появилось порно для насекомых? А хоботок ты мухе-ктырю зачем на срамное место приделал? Ты же говорил, что он у него на голове! И не может маленькая муха такого мощного жука на хоботок свой насадить!
– В живой природе может. И вообще ты чего-то не понимаешь! Танец – изначально вакханалия, искусство эротическое, чувственное, много обнаженного красивого тела, элемент насилия, красота страдания – своего рода садомазохистский комплекс.
– Залевский, ты что несешь?! Какой еще садомазохистский комплекс? И не надо теории! Где танец, ёпт?! Одна беготня и разнузданность! Одно порево! – выходил из себя финдиректор.
– Все это – танец. В живой природе танец – это способ обрести партнера для секса и продолжения рода. И есть виды, которые за секс платят жизнью. За одноразовый секс, заметь. Мы просто забыли об этом. Миша, наш спектакль – про любовь. В чем-то жертвенную. Как и «Возвращение блудного отца».
– «Блудный отец» – я вообще молчу! Блудный – от слова «блуд»! И чего ты такой взвинченный? Чего такой бешеный вернулся? И какого черта ты в «Блудном отце» сам на сцену выперся? Зачем тебе?
– От первого лица решил поведать, – усмехнулся Залевский. – Я как раз в возрасте отца.
– Ах, так ты там отец, бля? А я думал, что «старший товарищ», бля! Как пить дать, пришьют пропаганду гомосексуализма, – блажил финдиректор. – Потеряем всю отечественную аудиторию! И хорошо бы под статью не попасть! Чисто в виде бонуса в наш анус!
– Значит, повезем спектакли в Европу.
– Слушай, умник, ты можешь объяснить мне в двух словах идею? Я не вкуриваю. Ради чего весь этот бедлам?
– Пожалуйста! Сын грезит утраченным в детстве отцом. И тот однажды возвращается в его жизнь. Но он совсем не таков, каким его мечтал видеть сын. Когда-то он ушел. Думал, что ему станет лучше, легче. Но прожил бездарную и убогую жизнь. И он возвращается. Сын рад ему. Он ведь ждал его! Отец начинает жить сыновней жизнью, потому что она интересней его собственной. Он стремится вернуть молодость, наверстать упущенное, растворяется в сыне, ярком, талантливом, успешном, и в конце концов подменяет его собой.
– Точно подменяет? То есть, это не про инцест? А-то мне показалось, что он отымел сына.
– В каком-то смысле. Иносказательно. Это – метафора познания. Аллегория! Он познает своего сына! Он же не видел его долгие годы. Термин из Библии, кстати.
