Как же поганый толстосум любил витийствовать! Если бы не это, если бы прозвучала в его речах хоть одна теплая нота, промелькнула хоть тень сочувствия, хореограф, возможно, стал бы каяться и даже просить прощения.
– Да ты хоть представляешь, что такое творчество? – разозлился Залевский. – Его нужно питать! Ты же вынул батарейку и вставил бабки. А так – не работает!
– Бабки, чтоб ты знал, – самая мощная батарейка! Всех заводит, а тебя – нет.
Хореограф тщательно напивался.
– Скажи мне, что тебе надо, чтоб ты завелся? – щурил глаз Толик.
– Если б я знал!
– А если поднапрячься?
Ну, конечно, у него же – служба безопасности! Аналитический отдел! Все уже давно раскопали!
– А толку? Мне их не вернуть. Они даже не подошли сегодня.
– Но барышня же дала тебе послушать его концерт?
– Откуда ты знаешь?
– Я же там был. Спросил, кому транслирует. Она и похвасталась. Уж такая нежная и трогательная зайка! Вернется, если захочешь. Дружить будете.
– Ты летал на его концерт?
– Летал, – не стал отпираться Толик. – Я бываю почти на всех его концертах.
– В качестве кого?
– В качестве зрителя, разумеется! Залевский, успокойся! Я там даже не подхожу к нему. И не надо меня взглядом сверлить. Ищи себе другую батарейку. Эту ты извел понапрасну, – заключил Толик.
– Какая же ты свинья, – с отвращением скривился хореограф.
– Залевский, ты рубишь сук…
– Суки лучшей участи и не заслуживают! Да ты меня убил… своими бабками…
Залевский, тяжело дыша и выпятив подбородок, пошел на спонсора. Охрана положила ему руки на плечи.
– Я понял! Ты всё это затеял еще тогда, в клубе! Ты хотел размазать меня! И получить его!
– О! Как всё далеко зашло! Отсыпьте ему. Да не здесь! Чертовы бабуины… Но ты в чем-то прав. Ты идиот, Залевский. Неврастеник. Раньше ты таким не был. Я же следил за тобой: ты был вполне адекватным чуваком. Что с тобой стало? Ты сам мне продался. Ты читал контракт и подписал его. А там все было русским по белому. А на парня я не претендую – ориентацией не вышел!
Ориентация! Карикатурное, уродливо-мещанское клеймо. Вульгарщина, дешевка! Моралист хренов! Да что он может об этом знать?! Он самому себе не смеет признаться, что сам по уши влюблен! А Марин… Ему еще не приходилось встречать личность столь мощного обаяния. Такую сильную, нежную и страстную натуру. И что прикажете с этим делать, как не любить? Это не «ориентация». Это любовь. И он отчаянно скучает по трогательному и лукавому, по трепетно открытому человеку, от которого имел глупость и трусость отказаться.
Как-то все глупо и никчемно получилось, вспоминал Залевский, полулежа в такси, куда его впихнул от греха подальше Алтухер. Удар получился смазанным, почти театральным. Толика подхватили, а ему самому заломили руки. Его артисты вдруг возникли между спонсором и мэтром, оттесняли молча охрану, одними только своими телами. Ему на миг показалось, что он лишил их речи, как тех… как тогда… Они могли теперь разговаривать только телами! Защищать, протестовать, любить… В нем поднялось и заныло чувство вины перед своей труппой.
Толика увели, хореографа отпустили. Но он был рад, что ударил. Он никого никогда не бил – повода не случалось. А теперь он ударил человека, который предложил, да и оказал помощь его детищу – театру. Нет, утешал себя Залевский, он ударил не человека, а лживую, злокозненную гадину, которая приползла к нему за тем нематериальным, чем только и жив был хореограф. Да еще сравнивал его, Залевского с никому не известным мальчишкой. Со шпаной, с недоучкой! Сравнивал силу воздействия на свое собственное нутро. Наверное, его гнилому нутру прописаны были эмоции и потрясения в комплекте с правильными диетами и лечебными водами. Да пропади он пропадом вместе с его мерзким нутром! Зачем Марин выхолостил спектакль? Зачем сфальшивил? Откуда взялся на его голову этот демон-искуситель? Он убил меня? Хрен вам! Я – тот еще Феникс!
Хореограф вспомнил давешние индийские проповеди своему единственному прихожанину:
– Если ты лег под зрителя – ты умер как артист. Ты кончился как творческий человек. И это – совершенно бессмысленная жертва. Они-то приходят на тебя! И публике мало, чтобы ты соответствовал ее ожиданиям. Ей нужно, чтобы ты их ожидания превзошел! Удивил! Потряс! Чтобы крышу снес!
Но кто живет в соответствии со своими проповедями? И пусть хореограф прогнулся не перед зрителем, пусть перед Золотым тельцом во имя искусства… Но возложенная на алтарь жертва не была принята.
Он не имел права на такую грубую ошибку. Он же не салага… Как мальчишка тогда сказал? «Это еще не совсем я. Я – это дальше, позже…». Да, у него еще была фора. А у Залевского – уже нет.
Поднявшись на свой этаж, Марин шарил по карманам в поисках ключей, и наконец, вместе с ними вывалился на глянцевую плитку лестничной площадки пакетик. Успели, стало быть, бабуины. Ну, что ж! Пусть будет так. Он забудется и забудет.
