– Жизнь на Земле состоит из физических, химических и биологических процессов. Так? Все было целесообразно и устойчиво. Мамонты-динозавры-птеродактили. Идиллия длилась ровно до появления человека. Судя по разрушительному воздействию на место своего обитания, человечество мне представляется не здешним, а, например, завезенным сюда из какой-то другой галактики, более высокоорганизованной. Есть же такие теории, допущения? Мне попадались. Возможно, обитатели той галактики или планеты и были носителями этой «высшей справедливости». Дозрели до нее, смогли самоорганизоваться до справедливого общественного договора. Или, возможно, эта галактика или планета была полна всего, и ее обитателям этого всего хватало. Или они там – бессмертные, поэтому не спешат урвать любой ценой все, что можно и нельзя. Тогда это и есть тот самый «рай», из которого «выгнали грешников» – назовем их Адамом и Евой. Или еще как-нибудь. Но, по-любому, не за секс их оттуда выперли. А за склонность к насилию. Британская империя когда-то вывозила своих каторжников в Австралию. В этом смысле Земля – та самая «Австралия». И вот, склонных к насилию депортировали на Землю. И они тут встроились в пищевую цепочку, плодились и размножались. Но поскольку «аморальный ген», или «ген садизма», «ген жестокости» передается из поколения в поколение, то и имеем соответствующую историю, состоящую из войн и преступлений, казней, пыток. Ведь миллионы невинных людей были замучены. «Бог» не «призвал их к себе», а позволил замучить. Понимаешь? В чем тут сторонняя «высшая справедливость»? И вообще, ты когда-нибудь пытался осознать, что люди получают удовольствие от пыток, казней, от мучений себе подобных? Причем, по-видимому, сексуальное удовольствие. Или без всякой для себя пользы могут морально растоптать человека. Бог там или эволюция… Скажи, это – человек разумный? Куда он эволюционирует?
– Ницше как раз относил пытки к признакам цивилизации. Они ведь не от голода, а от сытости. Древнему человеку было не до пыток соплеменников.
– Вот именно. У них не было бога. А обезьяны в этом смысле вообще на голову выше человечества. Они не пытают никого. Короче, я пока не почувствовал «бога» в виде справедливости. Все только ищут его. На небесах. Почему не в себе? Может, бог – это совесть? Может, бога надо вырастить в себе, а не поклоны в церкви бить? Это мне было бы понятно – что-то делать с самим собой. Ведь самые жестокие садисты часто оказывались людьми набожными. Церковь исправно посещали, молились. Интересно, о чем? Вот скажи, когда человек что-то делает с другими людьми, он не думает, что он при этом делает с самим собой? Что происходит с ним самим?
– У тебя был повод подумать над этим? – поинтересовался Залевский, неожиданно задетый обдуманностью его теории, сбитый с толку обещанием «комикса».
– Просто однажды разговаривали, – он не уточнил, с кем, – и пришли примерно к одинаковым выводам.
Была ли эта теория его собственной или почерпнутой от собеседника, Марину показалось не существенным. Но его задело, что этому парню было с кем разговаривать на темы бога и справедливости. И находились, очевидно, поводы к тому.
– Знаешь, что особенно обидно? Что на том свете – тот же набор: поэты и быдло, замученные и их мучители, великие умники и мудаки… Нет разницы между ними. В жизни между ними огромная разница, а в смерти – никакой.
– Мир плох? – изогнул бровь Марин и уточнил: – Я имею в виду человеческий мир.
– Как ты говоришь, некоторые вопросы лучше не задавать. Например, этот.
– Почему? – удивился Залевский, все еще не понимая, надеясь на жизнеутверждающий финал праздной, в сущности, беседы.
– Потому что жить приходится так, как будто все хорошо, и мы ничего не знаем про все эти ужасы, которые люди делают с людьми.
Марин вдруг увидел, что с парнем что-то происходит. Как будто сгорели предохранители. Прямо на глазах он уходил в состояние крайней подавленности, в его глазах читалась беспомощность. Он выглядел так, будто миллионы замученных стояли перед ним, как перед совестью мира. Потому что он понял однажды, что бог – не спаситель. И Залевский не знал, как ему помочь, как выдернуть его из надвигающейся бездны. Он тряс мальчишку за плечи и кричал:
– Прекрати! Псих! Прекрати немедленно! Не ты за это отвечаешь! Тебе не нужно спасать мир!
– Иди к черту!
Он вырвался из рук, ушел и завалился за свой диван. Кажется, его опять «вынесло эмоционально». И хореограф не мог взять в толк, как это совмещалось с его феноменальной живучестью и прагматизмом. Как же мелко и глупо выглядели на этом фоне его поиски «болевых точек» парня и благодушный цинизм тех первых, обращенных к нему речей. Однажды, рано или поздно, человеку открывается, что мир устроен дурно. Если бы сегодня не надо было никуда ехать, он напился бы, пожалуй.
