Я подошла к окнам, выходящим на освещенный бассейн, в котором никто не плавал. Там же располагался гавайский бар с типичной соломенной крышей и факелами, и толпились люди – как на подбор молодые, прекрасные, многие щеголяли пирсингом и татуировками – создавалось впечатление, что они собрались здесь для съемок музыкального клипа. А за всем этим – смог, рекламные щиты Кельвина Кляйна и сверкающие огни города.
И там, спиной к остальному пространству со стаканом в руке, уставившись в ночь, стоял… боже, неужели?! Да! Адриан Штадт. Я узнала его по форме плеч, по очертаниям фигуры. Господь свидетель, уж сколько я предавалась мечтаниям и страданиям над его фотографиями. Его волосы были коротко подстрижены, а над воротником виднелась светлая полоска кожи.
Адриан не был красив в классическом понимании брутального актера первого плана, и он не принадлежал к последнему поколению андрогинных смазливых мальчишек. Он больше походил на «соседского парня» – среднего роста, правильные черты лица, ничем не примечательные каштановые волосы и совершенно обычные карие глаза. Что делало его особенным с точки зрения внешнего вида, так это улыбка – милая, кривая усмешка, которая обнажала слегка сколотый передний зуб (он всегда говорил на интервью, что сломал его, когда выпал из домика на дереве в возрасте девяти лет). И эти обычные карие глаза могли передать тысячу вариаций недоумения, смущения, замешательства – короче говоря, весь набор, необходимый, чтобы сыграть главную роль в романтической комедии. Взятые сами по себе, кусочки этого пазла не представляли собой ничего особенного, но сложите их вместе, и получится правомерный голливудский красавчик. По крайней мере, так его назвали в «Мокси» в выпуске «Мужчины, которых мы жаждем!».
К счастью, я была не подвержена подростковым увлечениям, никогда не оклеивала школьный шкафчик фотографиями или чем-то еще, но таки питала слабость к Адриану Штадту. Я смотрела выпуски «Субботнего вечера!», где он съеживался и скулил в скетче про «пацана, которого выбрали последним в команду по кикболу», или изображал псевдооперную арию «Плач матери из родительского комитета», и я чувствовала, что, если бы мы познакомились, мы могли бы стать друзьями… или больше. Конечно, с его-то популярностью то же самое чувствовали миллионы женщин. Но сколько из них стояло в баре «Звезда» в Лос-Анджелесе теплой весенней ночью, когда перед ними был объект их вожделения?
Я отступала назад, пока не вжалась в колонну, пытаясь спрятаться и получить возможность без помех рассмотреть спину Адриана Штадта, а еще решить, кому я позвоню с новостями первой: Люси или Саманте. Все шло хорошо, пока стайка тощих девушек на шпильках не ворвалась в зал и не встала передо мной, позади и вообще повсюду. Я почувствовала себя слоном, который случайно забрел в стадо гладких, быстрых, великолепных антилоп и не знал, как удрать.
– Подержи секундочку? – обратилась ко мне самая высокая, светловолосая и худая, указывая на свою серебристую шаль из пашмины.
Я машинально взяла шаль, затем уставилась на девушку, чувствуя, как у меня отвисает челюсть. Это же Беттина Вэнс, солистка пауэр-панк группы «Скримин Офелия», рвущей все чарты, под которую я танцевала ночами, когда накатывало плохое настроение.
– Обожаю вашу музыку, – выпалила я, когда Беттина подхватила бокал мартини.
Она глянула на меня затуманенными глазами и вздохнула:
– Давали бы по пять центов за каждую толстушку, которая мне это говорит…
Я опешила, как будто она плеснула мне в лицо ледяной воды. Весь этот макияж, моя великолепная прическа, новая одежда, весь мой успех, а такие, как она, все равно будут видеть только очередную толстушку, которая сидит одна в своей комнате и слушает песни рок-звезд о жизни, которую даже представить не может, не то что увидеть наяву.
И тут ребенок толкнулся. Маленький острый кулачок сурово постучал мне изнутри, словно напоминая о чем-то. «Да и пошла она к черту, – вдруг подумала я. – Я тоже не пустое место».
– А зачем тебе пожертвования? Ты разве еще не разбогатела? – ехидно поинтересовалась я.
Несколько газелей захихикали. Беттина прищурилась. Я полезла в сумочку и, к счастью, тут же нашарила то, что нужно.
– Ну держи. – Я с милейшей улыбкой протянула пять центов. – Как раз начнешь копить на следующую пластику носа.
Хихиканье перешло в откровенный смех.
Беттина Вэнс не сводила с меня пристального взгляда.
– Ты кто? – прошипела она.
На ум пришло несколько ответов. Бывшая фанатка? Злая толстушка? Твой худший кошмар? Но я выбрала простой, элегантный и абсолютно правдивый ответ.
– Писатель, – негромко произнесла я, заставляя себя не отступить и не опустить глаз.
Беттина пялилась на меня как-то уж совсем невероятно долго. А потом вырвала свою шаль и гневно удалилась, уводя за собой остальное худосочное стадо. Я привалилась спиной к колонне и, дрожа, провела рукой по животу.
– Вот стерва, – прошептала я ребенку.
Мужчина, стоящий с краю толпы, улыбнулся мне, а затем ушел, прежде чем я успела сообразить, кто он такой. А когда меня осенило, рядом уже нарисовалась Макси.
