Может быть, все это был сон, а девушка на кровати была настоящей? Или вода? Может, я действительно пошла поплавать и заплыла слишком далеко, устала, может, я тону прямо сейчас, и образ моей кровати – это то, что мозг придумал в последнюю минуту для развлечения.
–
Но мне не хотелось тут быть. Я хотела обратно в кровать.
В третий раз, когда я закрыла глаза, то увидела отца. Я снова была в его кабинете в Калифорнии, сидела прямо на его белом смотровом столе. В ушах и на пальце – тяжесть бриллиантов. И тяжесть отцовского взгляда на мне – теплого и полного любви, каким я помнила его двадцать лет назад. Он сидел напротив в белом докторском халате и улыбался.
– Расскажи мне, как у тебя дела, – говорит он. – Расскажи мне, какой ты стала.
– У меня будет ребенок, – сказала я ему, и он кивнул.
– Кэнни, это замечательно!
– Я репортер в газете. Я написала сценарий к фильму, – сказала я ему. – У меня есть друзья. Собака. Я живу в городе.
Мой отец улыбнулся:
– Я так горжусь тобой.
Я потянулась к нему, и он взял мою руку и сжал ее.
– Почему ты не сказал этого раньше, – прошептала я. – Это бы все изменило. Если бы я только знала, что тебе не все равно…
Он улыбнулся мне, немного озадаченно, как будто я перестала говорить по-английски или как будто он перестал понимать человеческую речь. И когда он убрал руки, я разжала свои и обнаружила на ладони серебряный доллар.
– Он твой, – сказал отец. – Ты его нашла. Ты всегда находила. Ты всегда могла.
Но даже говоря это, он отворачивался.
– Я хотела спросить, – остановила я его.
Он стоял у двери, держась одной рукой за ручку. Все так, как я помнила, только на сей раз он повернулся и посмотрел на меня.
Я смотрела на него, чувствуя, как пересыхает горло, и ничего не говорила.
«Как ты мог?! – безмолвно думала я. – Как ты мог бросить своих собственных детей? Люси было пятнадцать, а Джошу всего девять. Как ты мог так поступить, как ты мог уйти?»
По щекам потекли слезы. Отец вернулся ко мне, вытащил аккуратно сложенный носовой платок из нагрудного кармана, где всегда их держал. Пахло одеколоном, которым он всегда пользовался, лимонами и крахмалом, который добавляли в китайской прачечной. Очень осторожно мой отец наклонился и вытер мои слезы.
А затем подо мной снова разлилась тьма, а наверху – свет.
«Тонуть или плыть», – уныло думала я.
Что, если я хочу утонуть? Что держит меня на плаву?
Я подумала о руке моего отца на моей щеке и о пристальном взгляде зеленых глаз, которым на меня смотрела девушка на кровати. Я подумала о том, каково это – принять теплый душ после долгой поездки на велосипеде, соскользнуть в океан жарким летним днем. Я подумала о вкусе крошечной клубники, которую мы с Макси нашли на фермерском рынке. Подумала о своих друзьях и Нифкине. О своей собственной кровати, застеленной фланелевыми простынями, мягкими после многочисленных сушек, с книгой на подушке и Нифкином, примостившимся рядом со мной. И я на минуту подумала о Брюсе… Не о Брюсе конкретно, а о чувстве влюбленности, о том, что меня любят, что я достойна.
«Бесценна», – услышала я голос Макси.
«Ладно, – подумала я. – Хорошо. Я поплыву. Ради себя и дочери. Ради всего, что я люблю, и ради всех, кто любит меня».
Когда я снова проснулась, то услышала голоса.
– Выглядит странно, – сказал один из них. – Ты уверена, что он висит правильно?
Мама, поняла я. Кто еще это мог быть?
– Что это за желтая штука? – требовательно спросил второй голос – молодой, женский и раздраженный. – Наверное, пудинг.
– Это не пудинг, – хрипло рыкнул кто-то.
Таня.
И следом:
– Люси! Убери палец от обеда сестры!
– Она не собирается его есть, – угрюмо отозвалась Люси.
– Не знаю, зачем они вообще принесли еду, – проворчала Таня.
– Раздобудь имбирного лимонада, – скомандовала мама. – И льда. Врач сказал, можно дать ей лед, когда она проснется.
Мама наклонилась ближе, я почувствовала ее запах. Смесь ее любимых духов, солнцезащитного крема и шампуня.
– Кэнни? – пробормотала она.
Я открыла глаза – на сей раз по-настоящему – и увидела, что я нахожусь не под водой, не в своей старой спальне и не в кабинете отца. Я лежала на больничной кровати.
К тыльной стороне руки крепилась капельница, пластиковый браслет с моим именем на запястье, полукруг приборов, пищащих и чирикающих. Я подняла голову и осмотрела себя до кончиков пальцев ног – никакого живота, маячащего между моим лицом и ногами.
– Малыш, – слабо произнесла я.
Голос звучал как-то странно пискляво. Кто-то вышел из тени.
Брюс.
– Привет, Кэнни, – робко произнес он, выглядя очень несчастным и ужасно пристыженным.
Я отмахнулась от него свободной от капельницы рукой.
– Да не ты, – сказала я. – Мой малыш.
– Я позову доктора, – спохватилась мама.
– Я схожу, – перебила Таня.
Они посмотрели друг на друга, а затем поспешно вышли из комнаты, будто мысленно о чем-то договорились. Люси бросила на меня быстрый непроницаемый взгляд и выскочила следом за ними. Так что остались только я и Брюс.
– Что случилось? – спросила я.
Брюс с трудом сглотнул:
– Думаю, тебе лучше все объяснит врач.
