— Я и говорю, гармония — она свыше. Она приходит через вдохновение. Вот Блок писал в статье «О назначении поэта»: «Кто такой поэт? Сын гармонии». Я бы сказал — дитя гармонии. Потому что женщина тоже поэтом быть может. Да? Дитя гармонии. В хаос поэт вносит гармонию. С хаосом мы все имеем дело в жизни, а вот только он один — дитя гармонии. Аполлон и над ним Бог! И Дионис еще потом. А прозе вдохновение не обязательно. Вон Веллер как строчит! Он совершенно не ждет ни вдохновения, ни гармонии. Это человек, у которого работает интеллект, мозг.
— Это тоже очень хорошо.
— Ну, а кто говорит, что плохо?
— Поэтому надо говорить, что проза бывает разная. И это правильно. И Достоевский ведь так дико писал, но не могу представить, что Достоевский писал без вдохновения. Высочайшая проза!
— Но если разбираться, то в ущерб стилистике, в ущерб…
— Да, конечно, это все признают. И Чехов говорил: «Здорово, хорошо, но как много, и как лишнего много, как уродливо в конце концов». Это понятно, но, когда я в студенческие годы открыл «Бесов», «Идиота», меня необычайно потрясла его проза. «Бесов» я читал — вообще руки потирал от удовольствия. «Подпольного человека» читал — это было настолько в тему, своевременно. И не надо было никакой стилистики. Что мне тогда было до Льва Толстого с чувством слова и стиля, которого и Бунин, и Набоков ставили выше любимого мной Достоевского?
— Есть вещи, которые нельзя назвать беллетристикой. Да? Язык не поворачивается. А ведь Достоевский писал для массовой аудитории, но вкладывал столько философии, размышлений, столько энергии, что выходили произведения глубокие.
— Получилось так, что он прорицал, он открывал такие глубины, которые действительно имели силу, люди их чувствовали, но они — мысли, идеи — еще не были никем сформулированы. Нужен был Достоевский, чтобы внести их в общественное сознание. И он был писателем общественного сознания. Он имел дело с коллективным бессознательным как поэт, собственно говоря, настоящий. Хотя его проза отвратительна, там и художества нет никакого, это мысль, идея. Она идет напряженная, он ее выражает со всеми несущественными несуразицами.
— Ты говоришь о соответствии общественной динамике, изображаемые конфликты переживались современниками, которые остро на них реагировали, а потом вдруг оказалось, что эти конфликты актуальны всегда — в любом времени и пространстве.
— Да, архитипика эта вот наша российская, народная. Но уровень Достоевского высочайший, его достичь не каждый может.
— Сейчас литература стремительно меняется. Вернее, она уже изменилась.
— Так же как и жизнь общественная.
— Старое представление о литературе и старые технологии сейчас не годятся.
— А многие люди давно говорит об этом. Я когда еще увлекался Достоевским, для меня было дико, что какая-то там женщина-критик заявила, что не может вообще его читать, что она его отбрасывает и все такое. Тогда мне, юноше, казалось, что Достоевский — высшая правда о человеке, и не знать этого… А она могла его, значит, отбросить. Какой сибариткой надо быть, тупой, самодовольной! Сейчас я понимаю прекрасно, что людям это не нужно, они…
— Нет, подожди. Мир стал настолько стремительным, что читать людям некогда, они такие объемы просто не осиливают. Достоевского и Толстого надо читать спокойно, вдумчиво.
— Мне кажется, мир стал поверхностным. Не столько стремительным, сколько поверхностным.
— Оттого он и поверхностный.
— Он, конечно, стремителен в том плане, что скоростей-то много, до хрена. Но не человеческие это скорости. Вот самолеты летают, спутники. Человек на кнопку нажал — он там, нажал на другую — здесь. А где в это время сам человек?
— Мне кажется, что и у молодежи-то условия изменились сильно, мальчишки и девчонки уже с пятнадцати-шестнадцати лет зарабатывают, носятся где-то…
— Да они тонут в своих мелких интересах и имеют возможности эти интересы реализовать, никто для них не ставит какие-то внешние задачи, как у нас было, — светлое будущее, да все отдай ради этого.
— Да-да-да… А для искусства ведь нужно время и некая беззаботность, спокойствие. У нас оно было в детстве, слава богу. Мы же были уверены, что все так всегда и будет, что ничего не изменится.
— Да, беззаботность… Но главное, талант нужен, конечно.
— Ну понятно.
— Когда он беззаботность найдет… Блок вот об этом писал в «Назначении поэта». Пушкина он приводил в качестве примера, что в «заботы суетного света он малодушно погружен». Первое условие для поэта, для того чтобы писать, — это отбросить заботы суетного света, в котором живет большинство людей. Вся их жизнь подчинена его ритмам, скоростям. Но ты останешься на обочине, это же маргинально. Как вот Буковски тоже… Ну хорошо, он как бы алкоголик. А если остаться на обочине без алкоголя? То есть понять, что все равно — пей или не пей — ты все равно там. Вот так вот.
— Тема алкоголизма — она почему-то людей трогает. Я не могу понять почему. Хотя, с другой стороны, может, лукавлю, отчасти это понятно.
— Трогает, трогает, сейчас в ход пошли наркотики.
— Совсем не о том, наверное, надо писать.
