Но их было немного, а дальше пошли танки. Обыкновенные танки, столько раз виденные на улицах, в кино, на фотографиях. Их было великое множество. Нельзя сказать, что они шли, — они текли, заполонив улицу, оглушая скрежетом, подавляя зловещей неотвратимостью медленной поступи.
И вдруг Алеша почувствовал беспокойство оттого, что Насти нет рядом. Почудилось, что с ней может что-то случиться. Что-то страшное, необъяснимое. Навсегда.
У Климентовского переулка образовался просвет в сером потоке. Идущие сзади танки остановились, и под взмах милицейской палочки светлая машина скорой помощи пересекла улицу.
— Вот так и повезут, — сказал Заломин.
— Если бы так, — вздохнул Молочков.
А Леля, обняв Лику, смотрела на уходящую колонну, захлебываясь говорила:
— Вот вырвешься, забудешься, отряхнешься от всего, что мучает, и начинаешь понимать, что это не самое страшное. А если война? А как же Никита? Неужели нельзя стать выше сегодняшней боли? А ведь нельзя, нельзя…
— Можно. Если помогут, — сказала Лика.
Милиционер опустил свой жезл и скрылся в тени оголенных лип, посаженных вдоль тротуара, и снова с неумолимым скрежетом танки двинулись вперед.
— Свернем в переулок, — сказала Инна, — ведь словом перекинуться нельзя.
— Я подожду Настю, — сказал Алеша.
Они остались на Ордынке вдвоем с Заломиным. И долго молчали.
— Миражи, — вдруг сказал Заломин. — Мы, когда по Каракумам ехали, целый день видели миражи. Голубые города, минареты, арки, вода текла в речке… Подъедешь — исчезнет. Начальник сказал: «Какая красота!» А с нас пот льет. Рубашки задубели. Потом сделали привал: «Арзни» — армянская минеральная, баранина с чуреком, дыня… Навернули — вот это была красота!
«Может, и правда», — подумал Алеша. Он вспомнил, как во время болезни завидовал Генке Калачову с его однокомнатной квартиркой, вьющейся зеленью на стене, Лидочкой в пластмассовом фартучке.
Настя выбежала из ворот, запыхавшаяся, деловитая.
— Куда они все подевались? — крикнула она и, не расслышав ответа, глядя на танки, прошептала: — Страшное слово — полчища…
Уже затихал скрежет танков, устремившихся к Добрынинской, но на смену им катились почти бесшумно ракеты «земля — небо», похожие, со своими огромными вытянутыми телами на низком ходу, на доисторических зверей.
— Тогда еще не было людей, когда по земле ходили такие, — сказала Настя. — Неужели все начнется сначала?
Алеша чувствовал ее возбуждение, но не мог понять причину. Что это — волнение, какое он испытал несколько минут назад, когда ожидал ее, или неловкость оттого, что осталась наедине с ним и Заломиным?
А Настя упрямо продолжала:
— Жалко планету… Кажется, других таких нет?
— Больше никого не жалко? — с неожиданной злобой спросил Заломин.
— Теперь — нет.
У входа в «Балчуг» было пусто. На дверях висела табличка: «Санитарный день».
— Разошлись с нами, — сказал Алеша.
Заломин казался разочарованным.
— Мне тоже тут делать нечего, — довольно грубо откликнулся он и распрощался.
Они вышла на набережную, остановились у парапета. По бурой после недавнего половодья реке ползла оранжево-черная баржа, над пустырем вздымался стройный кран, и сквозь его черные ромбы светилось асфальтовое небо. К Устьинскому мосту, легко и молодо звеня, раскатывались под гору трамваи.
— Вот и нет старика, будто и не было. А все продолжается, — сказала Настя.
— Когда-нибудь нас всех не будет, только…
— Будет ли продолжаться?
— Не угадала. Я хотел сказать — только я в это не верю.
Они смотрели на другой берег. Там, среди высоких, светлых, плоских, почти призрачных домов, дымили незыблемые закоптелые трубы Могэса. Черные клубы круто курчавились в сером небе и, сливаясь в прозрачный дымок, уходили вверх.
Контора как контора, каких тысячи. Клеенчатые стулья, канцелярские столы, шкаф, когда-то сделанный из светлого дерева, а теперь почерневший от пыли, десятилетней давности лиловое чернильное пятно на паркете, вешалка за дверью, на ней забытая еще с зимы, вытертая меховая безрукавка да сбруя, кисло пахнущая кожей и конским потом.
Окно в конторе выходит на восток. Если высунуться, видно Ленинградское шоссе — блеск зеленой тополевой листвы, ровные ленты машин, наматывающиеся на невидимую катушку. Если сидеть за столом, виден только черный подъемный кран, впечатанный в голубое или серое небо.
Контора как контора, без излишеств, но если тебе сорок пять лет и ты числишься на смешной должности замдиректора конноспортивной школы, исполняешь обязанности завхоза, завуча, бухгалтера и уборщицы, ты тоже, как и все прочие немолодые люди, имеешь право на уединение и тишину. А жить приходится в одной комнате, с женой и двумя подростками сыновьями, книжку читаешь заткнувши пальцами уши, задумаешься — неловко. Торчишь на юру среди комнаты, помалкиваешь, нагоняешь на всех тоску.
