I
Джонас Тёрпл и Калеб Адли, совладельцы единственного в Рамсвилле похоронного бюро, снова пустились в нескончаемые пререкания.
— Да ты даже солёную селёдку не забальзамируешь! — провозгласил Тёрпл с шутливым, благодушным презрением, с коим он по обыкновению относился к техническим навыкам и методам своего партнёра. — Вспомни, что ты сделал со стариком Аароном Уэбли пять лет назад, пока я был на съезде бальзамировщиков. Никто, конечно, ничего бы не узнал, но вот незадача — спустя десять месяцев родственники Уэбли решили перезахоронить его дома, в Джорджтауне. И состояние трупа сделало нам плохую рекламу. Работу нужно выполнять на совесть, чтобы покойник сохранился при любых обстоятельствах. И вот что я тебе скажу: нет ничего лучше сулемы, да побольше. Вся эта камфора, корица, хинные корки и ароматические вещества, этот твой цинковый купорос — как по мне, все они только для украшения.
Тёрпл, крупный румяный холостяк средних лет, больше похожий на владельца ресторана, чем на гробовщика, громко фыркнув, прекратил нападки и посмотрел на коллегу с весёлым вызовом.
— Меня и цинковый купорос устраивает, — с изрядной язвительностью гнул своё Калеб Адли — худосочный, напоминающий священника мужчина, над которым издевались то супруга, то партнер по бизнесу. И всё-таки напарнику Калеб упорно не подчинялся, хотя в общении с женой он редко придерживался своего мнения.
— А я ни за что не позволю бальзамировать себя этой дрянью. И ты всё равно схалтуришь. Оказаться на твоём столе было бы ужасно.
— Иногда я как раз об этом и мечтаю, — с ядовитым ехидством парировал Адли.
— Совсем рехнулся? Знаешь что, Калеб, если я умру раньше, и ты прикоснёшься ко мне своими неумелыми ручонками, то я просто восстану из мёртвых.
— Мёртвые не восстают, — заметил Адли, который мало того что был саддукеем[1], так ещё и совершенно не обладал фантазией.
II
Суть этой истории, однако, не в том, чтобы в подробностях или хотя бы в общих чертах описать жизнь двух провинциальных гробовщиков.
В течение многих лет после упомянутой перебранки Тёрпл и Адли сохраняли привычный похоронный уклад бытия. Из-за неутихающих споров, с одной стороны, шутливо-презрительных, с другой — невероятно жёлчных, трудно было бы определить, насколько крепко их связывали узы братской любви. Тёрпл всё время высмеивал профессиональные взгляды и способности коллеги, Адли же никогда не упускал возможности обидеться на издёвку. С незначительными изменениями эта будничная перебранка повторялась тысячи раз.
Положение смягчилось лишь когда они взяли третьим, младшим партнёром некого Томаса Эгдейла. Добродушный и сравнительно неопытный, он стал мишенью для обоих коллег, в особенности для Адли, который таким образом перенаправил долю насмешек и оскорблений на новую жертву.
Однако и гробовщики не могут жить вечно. У Тёрпла давно наблюдались признаки апоплексии, но вместе с тем он никак не ожидал, что смерть придёт так быстро и внезапно. Его тело нашли в местной гостинице, в том самом номере, который он снимал более двадцати лет. Партнёры Тёрпла, разумеется, были весьма ошарашены этой новостью, но поскольку он не оставил на этот счёт никаких распоряжений, с должным рвением взяли на себя заботу о его теле.
Когда труп Тёрпла оказался на бальзамировочном столе, Адли охватили странные, необъяснимые чувства. Не знаю, сколько искреннего сожаления и скорби в них было, но доля скрытого злорадства, ликования, а то и мстительности там, безусловно, присутствовала. После многообразных и бесконечных издевательств Тёрпла над его умением бальзамировщика, именно Адли предстояло теперь оказать последние ритуальные услуги своему очернителю. Было бы непорядочно утверждать, что он радовался произошедшему, но чувства его явно походили на душевные порывы несправедливо обиженного человека, который наблюдает за тем, как чаши весов правосудия наконец-то приходят в равновесие.
Эгдейл тоже был на работе, но Адли принял решение, что сделает всё сам и воспользуется его помощью лишь когда нужно будет переложить покойного в пугающе роскошный гроб.
Тот мартовский день выдался пасмурным и туманным. Приступая к своей жуткой задаче, Адли и Эгдейл зажгли свет в дальней комнате, отчего зловещее зрелище приобрело дополнительную сумрачность.
«Значит, мне и солёной трески не забальзамировать, да?» — с угрюмой обидой человека, начисто лишённого чувства юмора, подумал Адли, вдруг вспомнив излюбленную шутку коллеги. — «Ну, сейчас посмотрим».
Он приблизился к толстопузому трупу, чтобы сделать предварительные надрезы. Но, увы, ничего не вышло — по крайней мере, у Калеба Адли. Стоило ему наклониться над телом, как мертвец зашевелился, веки его задрожали, и он открыл глаза. Земная оболочка Джонаса Тёрпла грузно уселась на холодной плите.
