Гоша спрашивает, что такое горизонт, Андрей объясняет, потом они кидают в море камешки, пытаясь добросить до горизонта, потом над волнами появляется мокрая черная Анина голова, видно, как поднимаются и опускаются руки – вдох-выдох, вдох-выдох, – а потом и сама Аня выходит на берег, мокрая, соленая и счастливая.
Вечерами они вдвоем сидят на балконе, смотрят на южные звезды, слушают буханье дискотеки и пьют контрабандную ракию: жмоты-турки запрещают приносить в отель еду и напитки. Их даже попросили расписаться, мол, теперь они ознакомлены с этим правилом. Аня возмутилась, Андрей объяснил: если отель не all inclusive, в Турции всегда так. А all inclusive на троих выходит слишком дорого, денег не хватило, – добавил он, словно извиняясь.
Значит, пьют они ракию – чудовищная все-таки гадость, Димон приносил однажды, много лет назад, когда еще не боялся со мной пить, – пьют ракию, и Андрей рассказывает, что сегодня, когда Аня уплыла, он придумал телегу: если девушка уплывает
– Ты это Гоше рассказал? – ужасается Аня.
– Ты что, конечно, нет, – говорит Андрей, –
Не напугался бы, думает Аня, хуже: он бы полез в море меня спасать. Сражаться с морскими чудовищами, чтобы мне отдали обратно мои ноги.
Хорошо, что я повернула назад, не доплыв до горизонта, не поменяв ноги на русалочий хвост.
Ноги немножко ноют, Аня кладет их на колени Андрею. Его рука медленно скользит вверх, Аня грозит пальцем:
– И не думай! В комнате Гоша спит, а на балконе нас увидит весь отель.
– Может, в ванной? – предлагает Андрей.
Аня отвечает… впрочем, неважно, что отвечает Аня. За сотни километров к северу трезвый и злой Мореухов представляет себе эту сцену. Может, комикс нарисовать? – думает он. Или рэп сочинить? Все равно какая-то чухня получается: ну как Андрей, эта офисная крыса, может придумать историю про русалок? Это же «Голубая бездна» наоборот – русалкой становится только та женщина, которая готова по-настоящему уплыть за горизонт, которую не ждет на берегу ребенок. И Аня-Эльвира уже упустила свой шанс, а попади она сюда года четыре назад, плескалась бы сейчас русалочкой в подводном царстве. Кораллы всех цветов радуги, зонтики медуз, морские коньки, бойкие пестрые рыбки. Пусть Костя моему брату расскажет остальные подробности, он нырял, он в курсе.
Я-то знаю: подводный мир – совсем иной. Гнилые склизкие коряги, клешни раков впиваются в плоть, и раздутые тела утопленников, цепкие пронырливые щупальца, лавкрафтовские эманации ужаса.
Может, если бы у моей сестры появился хвост, она бы встретила меня там, под водой, встретила и спасла.
На четвертом году революции Гриша ни разу не видел трупов. Так, конечно, не могло продолжаться бесконечно.
Гриша прибился к отряду в конце сентября 1920 года. Он был голоден и собирался умирать.
Его спас Юлий Брисов, огромный лысый человек из Бессарабии с большими руками и незабываемой походкой.
В начале следующего века путеводитель модного журнала «Афиша» назовет эту походку цапельной.
Изо рта у Брисова вечно торчала свежеобструганная палочка или на худой конец травинка.
Палочку Гриша запомнил очень хорошо. Это было первое, что он увидел, когда Брисов нагнулся над ним.
– Есть хочешь? – спросил Брисов.
– А дадите? – спросил Гриша.
Сразу после революции его родители переехали из Москвы в Вологду к троюродной бабке. В восемнадцатом году туда же перевели все посольства – подальше от линии фронта и столиц.
Посольства – это означало хлеб и пайки. Мать Гриши устроилась машинисткой и кормила всю семью.
В восемнадцатом году в Вологде еще был хлеб. В Петрограде люди падали от голода на улицах, а в Москве пушки обстреливали Остоженку.
Через полгода посольства стали покидать Вологду.
Мать Гриши выправила себе французский паспорт – на всякий случай. Как ей это удалось, никто не знает. Мать была красивая черноволосая женщина, Гришин отец ее обожал.
В девятнадцатом году они вернулись в Москву, и там их настигла весть о том, что Гришин дед, отец матери, расстрелян по приговору ревтрибунала.
Дед был потомственный кадровый военный, но ушел в отставку еще до войны.
В начале двадцатого года Гришины родители решили пробиваться к белым в Крым.
Вы видели на ярмарках аттракцион – крутится огромный диск, и центробежная сила отбрасывает людей к его краям. Люди смеются и пытаются удержать друг друга за руки. Они смеются, потому что на ярмарке положено смеяться.
Русская революция – такой же диск, и ее центробежная сила раскидала людей по краям бывшей империи. Мало кто смеялся – все больше плакали или матерились.
Гриша потерял свою семью на железнодорожном переезде. Его чуть не затоптали в толпе, но он выбрался.
Трудно держаться за руки на центробежном колесе.
