Портрет нарисован, думает он, ну и ладно, пусть все закончится, пусть я ее больше никогда не увижу, мне насрать на мое лицо, да, всем насрать, и Лене, и Димону, и даже маме! На сцене Летов поет: Болванка в танк ударила, и лопнула броня, и мелкими осколками поранило меня. В отличие от лужниковской публики Мореухов когда-то знал эту песню, старая, аутентичная песня: Что же ты, зараза, вместе с танком не сгорел? – но песни на mp3-диске нет, подпеть Мореухов не может. Он швыряет в траву пустую бутылку, поднимается во весь рост, идет к Новодевичьему, смотрит на купола, крестится. Редко же я вспоминаю, что православный, думает он. Зато я умею говорить с Богом. Особенно после бутылки-другой.
Он уже собирается выключать плеер, как вдруг в наушниках начинается: трогательным ножичком пытать свою плоть, трогательным ножичком пытать свою плоть, – и Мореухова накрывает, как много лет тому назад в Третьяковке. Он стоит на патриархальной свалке устаревших понятий, использованных образов и вежливых слов, под стеной монастыря, в нескольких шагах от кладбища, бормочет: Называйте вещи своими именами, сейте разумное, доброе, вечное, – и не знает, что сейчас в «Лужниках» Егор поет ту же песню, и зал начинает подпевать, забыв про VIP-зону, стоимость билетов, возраст, конформизм и нонконформизм. Молодые менты, стоящие в оцеплении, достают мобильные и снимают, как Летов танцует у микрофона, волосы развеваются, будто на дворе восемьдесят девятый, что же такое наследовать землю? Это ли не то, что нам надо? – а Мореухов истошно понимает: монастырская земля, огороженное кладбище, зеленая трава под ногами, набить до отказа собой могилу, тропаревский лесопарк, коробки новостроек – все это и есть русское поле экспериментов, экспериментов, которые никак не прекращаются и не должны прекращаться, не могут прекратиться, пока не воссияет философский камень, Мореухов так и думает воссияет, пока мы не перестанем быть собой, не станем чем-то иным, чем-то большим, да, Господи? – и словно иней сердобольный снег, тополиный пух, пустые колосья, черная копоть сожженных деревень, пух вспоротых подушек, зола крематориев, и снова, снова – сердобольный снег, девять месяцев в году, снова и снова – славно валиться на… на… на…
<p>89. За три поколения</p>Длинным рядом за спиной – туфли, туфли, туфли. Потом босоножки. В цветочек, с бисером, с золотом, со стразами. Перед поездкой в отпуск девушки покупают новую обувь – и только потом понимают, что по пляжу удобней ходить во вьетнамках или босиком.
Аня икейно улыбается покупателям, нет-нет да и посмотрит в зеркало – загоревшая, красивая, отдохнувшая.
На самом деле – растерянная. Впервые за пятнадцать лет не знает, как поступить со своим мужчиной.
Пятнадцать лет все было хорошо – встретились-разбежались, переспали, перетерли, пережили. Пятнадцать лет Аня твердо знала, чего хочет: иногда – удержаться на работе, обычно – просто потрахаться. Один раз захотела ребенка – тоже все прошло гладко.
С Андреем она хотела жить вместе. Глупое, нелепое, бессмысленное желание, от которого Аня, конечно же, могла легко избавиться. Можно, допустим, съездить в гости к маме, рассказать, как прошел отпуск, послушать, что она наговорит про Андрея, и вернуться домой, излечившись от всяких глупых желаний. Можно просто не подходить к телефону, не звонить – и быстро завести себе новый роман. Много есть проверенных способов, и Аня воспользовалась бы любым или всеми вместе, если бы не Андрей.
В последний вечер они уложили Гошу спать, и выяснилось, что Андрей нанял няню-бебиситтера, чтобы на прощанье погулять вдвоем с Аней.
На самом краю деревни Андрей нашел ресторанчик. Усатый турок налил им кофе, принес ракии, Андрей зачем-то заказал лобстера – здесь самые дешевые лобстеры в мире! – а как его есть, дешевого лобстера? И вот, пока Аня воевала с мертвым подводным жителем, Андрей перегнулся через стол и сказал:
– Слушай, давай жить вместе, а? Нам же хорошо втроем. Поженимся, Гошу я усыновлю, заживем нормальной семьей. Как тебе эта идея?
В самом деле – как мне эта идея?
Эта идея мне нравится.
Эта идея меня пугает.
И вот я стою посреди магазина, посреди рабочего дня – и только об этом и думаю.
Подходит девушка, молоденькая, светленькая, в дешевых джинсах. Меряет босоножки, два раза переспрашивает цену, рассматривает свои ноги в зеркале. Аккуратненький педикюр, маленькие пальчики. Тоже, наверное, собирается в Турцию.
