Пикинеры сделали два шага вперед, чтобы дать нам возможность перезарядить — прямо в пороховой кислый дым, словно в белый туман. Ветер снес его быстро в сторону, и нам открылась неожиданное…
Бравая толпа самых бесстрашных воинов пустыни оказалась полностью деморализована и рассеяна всего одним залпом. Никогда туркмены не встречались с организованным огневым боем, они попросту не были готовы к столь жестокому отпору, к такому количеству потерь. Тысяча ружей, как одно, плюнула в них горячим свинцом, картечь внесла свою лепту — опрокинулись, жалобно плача, стройные скакуны, вылетели из седел нарядные джигиты, разбрасывая в стороны кровавые капли, полетели через конские головы не ожидавшие подобного наездники. Смолк, как отрезало, боевой клич, сменился воплями и стонами. Уцелевшие сыны пустыни и степей пришли в ужас, придержали дрожащей рукой горячих аргамаков, начали их разворачивать, чтобы немедленно бежать[23].
— Лава!
Астахов и Миронов повели в атаку нашу кавалерию на флангах — тех немногих, у кого кони были посвежее. Догонять и добивать плотную массу бегущих на своих ногах туркменов, потерявших лошадей.
(карта западной и северо-западной части Хивинского ханства, составленная в 1873 г., наверху, почти на берегу Арала — развалины крепости Девлет-Гирей; внизу Айбугирского залива, названного озером, крепость Куня Ургенч, ее в описываемое время не было, а был брошенный город и несколько становищ йомутов. Ходжейли стоит в правом углу треугольника Куня-Ургенч-Конград-Ходжейли)
Хивинская цитадель, внутренняя крепость Куня-Арк, 1 мая 1801 года.
Зал Дивана в Куня-Арке окутывала вязкая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным покачиванием подвешенных к потолку лампад и негромким покашливанием кого-то из присутствующих. Воздух был плотным от запаха ароматических масел, дыма от жаровен и невысказанного страха, который витал под сводами старого дворца. Заседание было созвано спешно, посреди ночи, что само по себе уже предвещало беду. Пожилые, убеленные сединой советники хана, высокородные эмиры и улемы в богатых халатах и чалмах сидели, скрестив ноги, на узорчатых коврах и мягких кошмах вдоль стен, их лица были вытянуты, а глаза устремлены на резную дверь, из-за которой должен был появиться их повелитель. Каждый знал, что новости, пришедшие из степи, из хранящего покой ханства Усть-Юрта были хуже горькой полыни, и горе тому, кто принес их или, хуже того, оказался к ним причастен.
Дверь резко распахнулась, впуская сквозняк и нескольких дюжих сардаров с кривыми саблями наголо. За ними, словно буря, вошел сам хан Аваз-инак[24], его невысокая, но плотная фигура казалась монументальной в расшитом золотом парчовом халате, под которым блестела кольчуга, украшенная золотыми и серебряными бляшками. Лицо хана, с резкими, хищными чертами, густой черной бородой с проседью, было искажено гневом, а темные глаза горели яростью, когда он оглядел собравшихся. Он не сел на предназначенное ему возвышение, еще раз оглядел советников. Те поежились под его взглядом, способным проморозить до потрохов в самый жаркий день.
— Знаете, зачем собраны в столь поздний час? — его голос, обычно гулкий и властный, сейчас дрожал от сдерживаемого бешенства. — Вы знаете. Знаете, какую весть принес гонец с севера. Наши земли в большой опасности. Такой опасности, которой еще не было со времен нашествия Надир-шаха[25]! И знаете, кто за это в ответе.
Хан резким движением указал пальцем на сидевшего в стороне, у самой двери, человека. Это был куш-беги северной части ханства, наместник обширных, но малонаселенных земель, граница которых терялась где-то там, в безлюдной пустыне Усть-Юрта и в туркменских песках. Аральское владение всегда было проблемным, настоящей занозой ханства, но раньше чиновник справлялся. Он был еще не стар, но сейчас его лицо, обычно надменное и самоуверенное, было мертвенно-бледным, а руки мелко дрожали, теребя край дорогого, но измятого халата из привозного самаркандского шелка. Широкое, полное лицо куш-беги, с выпученными глазами, казалось одутловатым от страха, высокий головной убор сидел криво, а усы, обычно ухоженные, казались растрепанными. Он выглядел как пойманный заяц перед волком.
— Куш-беги… — выдохнул хан, и это выдох был опаснее крика. — Подойди. Расскажи еще раз нашим мудрым советникам. Скажи, где сейчас урусы.
Куш-беги сделал несколько неверных шагов вперед, его ноги подкашивались. Он опустился на колени перед ханом, склонив голову так низко, что казалось, его лоб вот-вот коснется ковра. Голос его был еле слышен, прерывался хрипом и всхлипами.
