Единорог — не красивое животное из мира сказок, а огнедышащий громогласный дракон — посылал гранату за гранатой в цитадель Куня-Арк. Ему поддакивал второй. Артиллеристы после нескольких залпов отказались от ядер. Толку от них было немного — несколько сбитых зубцов, разлетающиеся осколки глиняных блоков, затвердевших до состояния камня. Нам явно не хватало калибра, чтобы славно закончить столь успешно начатое дельце. Две десятифунтовые гаубицы — это не двадцатифунтовка, а по- прежнему два десятифунтовые гаубицы. Полковник Карпов остановил свой выбор на картечи и, кажется, неплохо придумал — свинцовые градины барабанили по плоским бастионам квадратной крепости, сметая ее защитников, по внутренним дворам резиденции хана. Мы ждали белого флага, но цитадель не сдавалась. Оттуда раздавались яростные крики, стоны раненых, со стен иногда падали тела, единственная медная пушка на угловом бастионе приказала долго жить… На что надеялись эти смертники?
— К единорогам мы взяли с собой с Дона 960 гранат, 120 ядер и 360 картечных зарядов на все двенадцать орудий. Довезли в целости до Хивы не больше половины. Если я продолжу стрельбу в прежнем темпе, то завтра-послезавтра нам нечем будет стрелять.
Полковник Карпов был категоричен, хотя слегка преувеличивал. Он умел считать, видел эффективность стрельбы своих батарей. Он вгонял атаманов в тоску, как его пушкари — банник в жерло пушки, твердо и беспристрастно.
Платов выругался, Орлов закашлялся. Вечернее солнце палило куда лучше единорогов, все генералы истекали потом и не знали, что делать. Орудийная прислуга, прекратив на время обстрел крепости, поедала глазами генералов, а вернее, активно грела уши.
— Штурм или минная галерея? — тихо спросил походный атаман.
— Уже штурмовали, — с горечью отозвался генерал-майор Бузин с забинтованным лицом.
Его люди попытались нахрапом подобраться к стенам Куня-Арк, он лично повел их в атаку. Но стены внутренней крепости ничем не уступали внешним стенам Хивы, все те же пять саженей, а то и выше. Казаки наскоро разобрали глинобитные крыши близлежащих домов, поддерживаемых балками из крепких карагачей. Сколотили из них тяжелые корявые лестницы, даже умудрились донести до стен и приставить.
— Такое ощущение, что хивинцы собрали сюда все ружья, что есть в ханстве. Такого плотного огня мы отродясь не видали, — посетовал Бузин, лично возглавлявший атаку и получивший рану от рикошета, порвавшего ему щеку.
— Не кори себя, казаче! — посочувствовал ему Платов.
Он обернулся ко мне, в его взгляде читалась надежда. Меня позвали сюда, на позицию батареи из двух единорогов, где собрались все атаманы, выказав особое доверие, чтобы похвалить за Пахлаван-Дарваза и… с мыслью, что я снова что-то придумаю?
— Черехов, чего молчишь? — нетерпеливо буркнул походный атаман.
Я честно развел руками. Ничего путного в голову не приходило. Опыта штурма таких твердынь у каждого из собравшихся генералов было на порядок больше, чем у меня. Совет генералов панически боялся долгой осады, но не видел способа ее как-то ускорить.
— В городе очень много освобожденных рабов, — осторожно высказал я мелькнувшую мысль.
— И что? — вопросил Платов, но тут же осекся, хлопнул кулаком об открытую ладонь и громко выкрикнул. — Сапа[35]! Мы пробьем сапу с помощью дармовой рабочей силы и заложим в основание стены заряд, достаточный для того, чтобы пробить брешь. Местные использовали рабов на строительстве каналов, киркой они работают как звери. Несколько дней, и сапа уткнется в стену!
Все оживленно загомонил, Карпов вскочил на банкет, чтобы прикинуть в последних лучах солнца, где вернее начать проходку, Боков принялся подсчитывать вслух потребное количество рабочих.
Атаман Орлов поощрительно мне улыбнулся.
— Я доволен, Петро, твоей службой. Как в Хиве закончим, перед 4-м Донским полком зачитают приказ о твоем назначении сотником. А теперь ступай, нам обкашлять все нужно.
Я коротко поблагодарил, отдал честь, взгромоздился на коня и отправился в наш временный дом. Заходящее солнце светило мне в спину, тени стремительно удлинялись.
Спрыгнув с лошади, я оглянулся. Стоило подтянуться нашему обозу, мы превратили улочку с хоромами покойного Аваза в конюшню, заодно заняв еще несколько домов поскромнее. Отрядная повозка, верблюды, жующие жвачку, неизменный около них Кузьма, самодельная поилка для лошадей, сами кони, охрана. В отличие от кварталов ближе к центру, где царили хаос, тревога и боль, здесь было тихо.
Прошел во двор, укрытый навесами. Пахло пылью, застарелой копотью, запахом специй и чем-то сладковатым — видимо, с кухни. У входа стоял казак из нашей сотни, его лицо было темным в неверном свете масляной лампы, и мня не особо разглядишь,но он узнал меня и отсалютовал:
— Господин квартирмистер! Все в порядке, бдим! — негромко доложил он.
— Молодцы. Как раненые?
— Спят. Урядник Козин с ними сидит. Муса тоже там, Кузьма вон, с верблюдами дрыхнет, — он махнул в сторону улицы.
