Еще задолго до появления романа друзья и родственники предостерегают Рисаля от возвращения на родину. Малознакомый ему Фелипе Самора сообщает в письме: «Я говорил с вашими родителями. Что до вашего возвращения, то я советовал им не настаивать на нем, хотя им это и тяжело, ибо с теми энциклопедическими знаниями, которые вы приобрели в Европе, на вас здесь будут смотреть настороженно и подвергнут множеству придирок. Если же вы все-таки сочтете необходимым вернуться, умоляю, не делайте этого, пока не смените гражданство, — выберите немецкое, английское или североамериканское подданство и тогда вы избежите бури». Но отказаться от испанского гражданства — значит отказаться и от Филиппин, которые все еще мыслятся Рисалем как часть испанского мира. Этого он сделать не может. Он должен личным примером показать, что нечего бояться врагов, что страхи друзей в значительной степени преувеличены. Собственно, в Европе его удерживает лишь одно — нежелание отца простить блудного сына, за пять лет до того самовольно уехавшего в Европу. Рисаль неустанно просит Пасиано поговорить с отцом, выпросить ему прощение. И вот наконец желанное разрешение вернуться приходит через месяц после выхода в свет «Злокачественной опухоли», в апреле 1887 года. Пасиано сообщает, что отец простил младшего сына (дон Франсиско и тут не снизошел до того, чтобы лично написать ему). Рисаль, остававшийся приверженцем филиппинских традиций, в восторженном письме делится своей радостью с Блюментриттом: «Я возвращаюсь на Филиппины, потому что отец простил меня и разрешил вернуться. Этот день — день получения письма (от Пасиано. —
Но у него еще масса дел, и дел не совсем приятных. Из Мадрида по-прежнему идут неутешительные вести. Филиппинскую колонию лихорадит, ей грозит раскол, и все обращаются с жалобами к Рисалю. Он отлично осведомлен о склонности соотечественников к раздорам и старается примирить враждующие группировки. Внешне расхождения идут по этническому признаку: креольско-метисское крыло движения пропаганды против собственно филиппинцев. В действительности же это раскол между умеренным и радикальным крылом. Умеренные тщательно избегают критики колониальных порядков, боятся затронуть и монашеские ордены. Они не против получения реформ, но бороться за них не собираются и туманно говорят об их желательности. Радикалы решительно выступают против монашеского засилья и даже ставят под вопрос благотворность испанского влияния на Филиппины.
Пока обе стороны признают непререкаемый авторитет Рисаля и обращаются к нему как к арбитру. Радикал Лопес Хаена пишет: «Я, как и ты, готов подчиниться вождю, которого ты укажешь, но считаю, что только ты можешь быть им, и уверяю тебя — все филиппинцы пойдут за тобой — к славе или в пропасть». (Справедливости ради отметим, что деятельность Лопеса Хаены не всегда соответствует этой декларации.) Умеренный Эваристо Агирре жалуется Рисалю на «раскольническую деятельность» радикалов: «Итак, они пишут тебе, что колония (в Мадриде. —
Рисаль урезонивает враждующие стороны: сейчас не время ссор. Как ни странно, ему помогают писания Киокиапа. Для пропаганды филиппинского дела колония в Мадриде решает основать газету «Эспанья эн Филипинас» («Испания на Филиппинах»). Идею ее создания выдвинул Лопес Хаена, надеясь стать ее редактором, но его кандидатуру отвели «по причине темперамента», и руководство попадает к «креолам и метисам», то есть к умеренным. Редактором становится Эдуардо де Лете (напомним: соперник Рисаля в притязаниях на благосклонность Консуэло Ортига-и-Рей). Лопес Хаена возмущен: «Так вот, друг Рисаль, Лете — редактор, тот самый Лете, который заявил, что не желает иметь ничего общего с филиппинской колонией!» Что до самой газеты, то Лопес Хаена считает, что она «не колет и не режет».
