Подробнее о форме: книга составлена из пяти циклов, каждый из которых укомплектован небольшими текстами, чей жанр подчас не поддаётся точному определению – сюжетная миниатюра, философически-завиральное эссе, цикл неоапулических историй, акварельный портрет экзистенциального ужаса, пейзажный очерк, постапокалиптические сны и т. д. Когда читаешь «Вещи и ущи», не отпускает ощущение, что погружаешься в странный и роскошный театр теней: то всплывает из пустоты кошачья улыбка Борхеса, в отсутствие самого Борхеса (Чеширский Борхес), то запускается карусель озорной обэриутской чехарды, то дух Платонова несётся на метле в багровых небесах, то выглянет Пришвин из края непуганых птиц и нетоптаных ягод, то вовсе явится что-то волшебное и уверенно предъявляет себя, ни от чего не отражённое и не имеющее соответствий. Завораживающий, колдовской иллюзион. Многие страницы хочется перечитать заново, столь густы они в своём минимализме.
Малая литературная форма (речь о прозе) обычно представляется нам чем-то легким, удобным для условий ограниченного времени – таким оптимальным заполнителем краткосрочного досуга. Книга Горбуновой, несмотря на внешние признаки, выпадает из этого ряда – не тот случай. Она
Конечно, не каждый пузырёк таков, но и несбывшееся, заключённое в каждом из нас, – весьма различно по свойствам. Как бы то ни было, безоговорочных пустышек тут не встретишь. Горбунова талантлива на диво и при этом исполнена какого-то тихого достоинства, очень петербургская история. И признана она читателями по-петербургски – каким-то половинчатым признанием, не полным, не тем, какого в действительности заслуживает. Как, впрочем, недопризнан и Аксёнов. Василий Иванович, само собой.
Выходит, есть ещё одно обстоятельство, помимо мерцающей в их книгах чудесности, которое объединяет двух столь непохожих авторов, – слава не настигает их. Как скверный сыскарь, слава то и дело сбивается на ложный след, на пустышку, подброшенную расторопным чёртом. Пора б ей протереть очки. И засучить рукава.
Впрочем, как утверждал Василий Розанов: лишая человека славы, Бог бережёт его. Возможно, дело в этом.
Аннотация утверждает, что эту книгу можно использовать как путеводитель по Вене. И автор вроде бы тоже говорит что-то подобное (хотел процитировать и не смог отыскать страницу, но точно не померещилось), однако не настаивает. И правильно делает. Какой это, к чёрту, путеводитель – те перемещения, которые предлагает нам Андрей Левкин, происходят по большей части не в пространстве города Вены (снаружи и внутри его каменной духовности), а в сознании пишущего, то есть в сравнительно небольшой полусфере (впрочем, Левкин крупноголов), которую занимает его бугристый мозг. В каком-то смысле, значит, это тоже путеводитель, но а) всё-таки не по Вене, и б) он никуда – в смысле физического перемещения – не ведёт. Левкину совершенно не важно, каким поводом воспользоваться, чтобы заманить читателя в лабиринт собственной головы. В данном случае этот повод – одряхлевшая Вена, из которой ушли избыток жизни и то количество/качество событий, которое гарантирует городу мифическое измерение и делает его имперской столицей.
Короче, вот как автор характеризует состояние рассказчика:
То есть меня в этой диспозиции можно тогда расценить как попавшего в некую дырку, в которой обходишься без внутренних возмущений, а эмоции, которые снаружи, меня там не найдут.
А когда тебя не касается соборное возбуждение, то всё спокойней и логичней. ‹…› Просто какое-то материализовавшееся отсутствие. Как теперь с этим жить, если в этой точке все чувственные – социально-чувственные – процессы замерли навсегда? Но это не беда, потому что ощущение было приятным. Как из жары в нормальную погоду.
