Туман теперь стал еще гуще, деревьев не было видно, и идти пришлось, как в молоке, только по хрусту гравия определяя дорогу. Хрустя гравием, Иван Ильич повторял: «Я буду вас верно и очень сильно любить». Вдруг он остановился, прислушиваясь. В тумане не было ни звука, только падала иногда тяжелая капля с дерева. И вот, неподалеку, он стал различать какое-то бульканье и мягкий шорох. Он двинулся дальше, бульканье стало явственнее. И вдруг его занесенная нога опустилась в пустоту. Он сильно откинулся назад, – глыба земли, оторвавшись из-под ног его, рухнула с тяжелым плеском в воду.
Очевидно, это было то место, где шоссе обрывалось над рекой у сожженного моста. На той стороне, шагах в ста отсюда, он это знал, к самой реке подходили австрийские окопы. И, действительно, вслед за плеском воды, как кнутом, с той стороны хлестнул выстрел и покатился по реке, хлестнул второй, третий, затем словно рвануло железо – раздался длинный залп, и в ответ ему захлопали отовсюду заглушенные туманом, торопливые выстрелы. Все громче, громче загрохотало, заухало, заревело по всей реке, и в этом окаянном шуме хлопотливо затарахтел пулемет, точно колол орехи. Бух! – ухнул где-то в лесу разрыв. Весь дырявый, грохочущий туман плотно висел над землей, прикрывая это обычное и омерзительное дело. Несколько раз около Ивана Ильича с чавканьем в дерево хлопала пуля, валилась ветка. Он свернул с шоссе на поле и пробирался наугад кустами. Стрельба так же внезапно начала затихать и окончилась. Иван Ильич снял картуз и вытер мокрый лоб. Снова было тихо, как под водой, лишь падали капли с кустов. Слава богу, Дашины письма он сегодня прочтет. Иван Ильич засмеялся и перепрыгнул через канаву. Наконец, совсем рядом, он услышал, как кто-то, зевая, проговорил:
– Вот тебе и поспали, Василий, я говорю – вот тебе и поспали.
– Погоди, – ответили отрывисто. – Идет кто-то.
– Кто идет?
– Свой, свой, – поспешно сказал Телегин и сейчас же увидел земляной бруствер окопа и запрокинувшиеся из-под земли два бородатых лица. Он спросил:
– Какой роты?
– Третьей, ваше благородие, свои. Что же вы, ваше благородие, по верху-то ходите? Задеть могут.
Телегин прыгнул в окоп и пошел по нему до хода сообщения, ведущего к офицерской землянке. Солдаты, разбуженные стрельбой, говорили:
– В такой туман, очень просто, он речку где-нибудь перейдет.
– Не допустим.
– Вдруг – стрельба, гул – здорово живешь... Напугать, что ли, нас хочет, или он сам боится?
– А ты не боишься?
– Так ведь я-то что же. Я ужас какой пужливый.
– Ребята, Гавриле палец долой оторвало.
– Перевязываться пошел?
– Заверещал, палец вот так кверху держит. Смех.
– Вот ведь кому счастье... В Россию отправят.
– Что ты. Кабы ему всю руку оторвало – тогда бы увезли. А с пальцем – погниет поблизости, и опять пожалуйста в роту.
– Когда же эта война кончится?
– Ладно тебе.
– Кончится, да не мы этого увидим.
– Хоть бы Вену что ли бы взяли.
– А тебе она на что?
– Так, все-таки. Поглядели бы.
– К весне воевать не кончим, – все равно – так все разбегутся. Землю кому пахать, – бабам? Народу накрошили – полную меру. А к чему? Будет. Напились, сами отвалимся...
– Ну, енералы скоро воевать не перестанут.
– Ты это откуда знаешь? Тебе кто говорил? В зубы вот тебе дам, сукин сын.
– Енералы воевать не перестанут.
– Верно, ребята. Первое дело – выгодно, – двойное жалованье идет им, кресты, ордена. Мне один человек сказывал: за каждого, говорит, рекрута англичане платят нашим генералам по тридцать восемь целковых с полтиной за душу.
– Ах, сволочи! Как скот продают.
– Будет вам, ребята, молоть-то, – нехорошо.
– Ладно. Потерпим, увидим.
Когда Телегин вошел в землянку, батальонный командир, подполковник Розанов, тучный, в очках, с редкими вихрами на большом черепе, ленивый и умный человек, проговорил, сидя в углу под еловыми ветками, на попонах:
– Явился, наконец.
– Виноват, Федор Кузьмич, ей-богу, сбился с дороги – туман страшный.
– Ну, ну. Вот что, голубчик, придется нынче ночью потрудиться.
Он положил в рот корочку хлеба, которую все время держал в грязном кулаке. Телегин медленно стиснул челюсти, подобрался...
– Штука в том, что нам приказано, милейший Иван Ильич, батенька мой, перебраться на ту сторону. Хорошо бы это дело соорудить как-нибудь полегче. Садитесь рядышком. Коньячку желаете? Вот я придумал, значит, такую штуку... Навести мостик, как раз против большой ракиты. Перекинем на ту сторону человек семьдесят... Вы уж постарайтесь, Господь с вами... А на заре и мы тронемся.
– Сусов!
– Здесь, ваше благородие[78].
– Подкапывай... Тише, не кидай в воду. Так, так, так... Ребята, подавайте, подавайте вперед... Зубцов!
– Здесь, ваше благородие.
– Помоги-ка... Наставляй, вот сюда... Подкопни еще... Опускай... Легче...
– Легче, ребята, плечо оторвешь... Насовывай...
– Ну-ка, посунь...
– Не ори, тише ты, сволочь!
– Упирай другой конец... Ваше благородие, поднимать?
– Концы привязали?
– Готово.
– Поднимай...
