„Гуманизм направляется против человека и против Бога. Если ничего нет над человеком, если нет ничего выше человека, если человек не знает никаких начал, кроме тех, которые замкнуты в человеческом круге, человек перестает знать и самого себя. Последствием отрицания высшего начала является то, что человек роковым образом подчиняется низшим, не сверхчеловеческим, а подчеловеческим началам. Это является неизбежным результатом всего длинного пути безбожного гуманизма в новой истории… Я говорю о Фридрихе Ницше и о Карле Марксе. Эти два человека, которые нигде, ни в одной точке не встречаются… одинаково кончают гуманизм и начинают переход в антигуманизм“.
В XX веке идея „сверхчеловека“ одарила мир фашизмом, а марксистский коллективизм породил большевистскую грезу о мировой революции и тоталитарные режимы по всему миру. В 1945 году фашизм и фашистские государства пали. И казалось, началось то победное шествие по миру коммунистической идеологии, которого коммунисты так и не дождались после первой мировой войны.
Мир спасла не атомная бомба и не „холодная война“, а свобода реализации человеческой личности и правовые гарантии, к которым с такой брезгливостью относился Ленин. Они и позволили постиндустриальному обществу победить коммунистическую доктрину не военными действиями, не угрозой конца света, а практикой собственного социального строительства. Коммунистическая идея начала разлагаться. Интернационализм разложился на спектр националистических идеологий. „Коллективизм“ превратился в проповедь российской сверхидеи.
Тот же Николай Бердяев в книге „Философия неравенства“ предрекал: „Сделается невозможным даже свободное печатание книг, журналов и газет, ибо все печатное дело будет в руках центрального коллектива и будет обслуживать его интересы и цели… Сохранится лишь свобода невоплощенного духа, и дух человеческий должен будет развоплотиться“.
И сбылось по реченному: „центральный коллектив“ — это и есть номенклатура, а „развоплощением“ духа мы заплатили за ее всевластие.
Десятилетия коммунистического тоталитаризма оставили слишком заметный след в душах моих сограждан. Интеллигенции предстоит сделать все, чтобы не произошло страшной метаморфозы, чтобы новая волна тоталитаризма — уже откровенно фашистского — не захлестнула страну. Ибо тогда и у мира немного шансов выжить.
Я не отношу себя к антикоммунистам: нелепо всерьез воевать с призраком прошлого. Но антифашистом я себя считаю.
Вопрос о частной собственности — центральный вопрос коммунистической доктрины. На трех Съездах народных депутатов СССР и на трех сессиях Верховного Совета полемика демократов и ортодоксов неизбежно упиралась в этот вопрос.
Нам говорили, что частная собственность означает эксплуатацию, отказ от социализма и деление общества на классы. Все это мы не раз слышали с октября 1917 года, и в аргументах коммунистических ораторов не было новизны. Другое дело, что впервые более чем за 70 лет сторонники частной собственности могли вступить в очную полемику с коммунистами. И они утверждали, что частная собственность доказала свою эффективность, что уважение к человеку начинается с признания за ним права собственности, что в нашей стране семья может в поте лица трудиться весь свой век, но к старости так и остается нищей, ибо даже квартира, в которой люди прожили более полувека, принадлежит не им, а государству. И выкупить ее люди не имеют права. Выходит, при „реальном“ и даже „развитом“ социализме гражданам дозволяется иметь немногим больше, чем древнеримскому рабу, и уж куда меньше, чем крепостному крестьянину.
Когда-то марксистам казалось, что, избавившись от частной собственности, мы избавимся от эксплуатации и человечество достигнет идеала братства и равенства. Увы, социальное расслоение в нашем обществе едва ли не глубже, чем в традиционных капиталистических странах. Не получилось даже равенства в нищете, не вышло и не могло выйти братства в концлагере: бюрократия, которая по формуле Маркса сделала предметом частной собственности само государство, вовсе не желала нищенствовать, отменив все иные виды частной собственности. Худший вид частной собственности — тотальное огосударствление жизни. И ничто не могло ему препятствовать в стране „победившего социализма“, ведь все иные формы собственности, кроме государственной, были уничтожены.
